Утром, после оперативки, участковый уполномоченный Восточного райотдела, капитан милиции Процко подходил к территории Центрального рынка. Ноги его в начищенных до зеркального блеска сапогах ступали твердо, по-хозяйски. Кряжистый, широкий в кости, он словно олицетворял собой силу и власть. Фуражка сдвинута не лихо — на ухо, но и не легкомысленно — на затылок, а так — чуть набекрень. И начальство не придерется, и не совсем по-казенному.

Настроение у Ивана Яковлевича под стать утру. Над куполом торгового зала радостно голубело небо. Воздух был прохладен, еще не накален зноем, но с уже заметным приторным запахом загнивающих овощей и фруктов.

И учуяв этот запах, вечный спутник всех летних рынков, Иван Яковлевич сделал полный выдох и прибавил шаг. Лицо его стало озабоченным. Семь лет он на этом посту. Что там и говорить — пост не из легких. В первый год просил начальство, чтобы перевели на другой участок, уж больно беспокойная здесь служба. Но… вызвали, поговорили, пригрозили, одним словом — убедили. Так и остался. Да и куда теперь? Подняться выше — образования не хватает, институтов не кончал. Как вернулся из армии, так и запрягся в работу. Больная мать, две сестренки-близняшки — семиклассницы. Им хоть восьмилетку дать закончить. Когда пришел становиться на военный учет, в военкомате без лишних разговоров послали в отдел кадров УВД на беседу. Там пожилой подполковник расспросил о семье, посочувствовал трудному положению и предложил пойти учиться в специальную школу МВД СССР. На всем казенном и всего-то на два года. Разрешил подумать недельку. Думал Процко один день… и пошел работать каменщиком — заработки подходящие.

Потом, через три года, когда одна сестра — Мария — училище закончила, на закройщицу выучилась, а вторая — Наталья — скороспелкой, со второго курса техникума, замуж выскочила, сам пришел в Управление внутренних дел, разыскал того подполковника, напомнил ему о давнем разговоре и сказал, что теперь может учиться.

Первый год никак не мог войти в колею: позабыл все, что в школе учил. На втором курсе легче стало, во вкус вошел, настроился. А тут практика, госэкзамены, отпуск перед работой. В отпуске с нынешней женой познакомился, недолго свадьбу откладывал.

Теперь у самого дети — двое. Мать. Племянников четверо. Снова не до институтов. Поворачивайся успевай. Он не в обиде: кому-то и в подчиненных ходить нужно.

Завидя участкового, торгующая семечками у ворот рынка бабка подхватила мешок и с завидной для ее возраста прытью помчалась за угол.

Процко глянул на часы. «Без четверти десять, а бабка Ульяна мешок семечек доторговывает. И где она их берет? Иную неделю по мешку в день продает. Семь мешков в неделю! — И решил твердо: — Завтра пораньше вон с того угла зайду. С полным мешком не побежит, а бросить пожалеет. Вот и поговорим, с какой такой нивы она урожай собирает?»

Он пошел вдоль длинного ряда прилавков, на которых дразнились яркими боками яблоки и груши, светился янтарным соком виноград, кучами темнели орехи и урюк… Над всем этим фруктовым добром разносился гортанный южный говор.

Не любил Процко бывать здесь. При виде его черно-сливовые глаза торговцев ожили, сделались подобострастными, и шепоток побежал впереди участкового:

— Угощайся, пыжалыста, нашальник!

— Пысмотри, дарагой, какой виноград сладкий. Пысматри. Возьмы, рады будэм… Вазмы!

— Падставляй карман. Арэх ошень палезный для всех, и для милиции тоже… Падставляй карман.

Каменея лицом, Процко еле сдерживался, чтобы не прибавить шаг. Смотрел прямо перед собой и вдруг краем глаза выхватил в ряду смуглых, лоснящихся лиц лицо белое. Он остановился.

За прилавком, над кучей яблок и груш, стояла русская женщина. Она смутилась под удивленным взглядом участкового и, не дожидаясь вопроса, протянула паспорт и сложенный вдвое листок. Не спуская с женщины глаз, словно стараясь что-то припомнить, Процко развернул бумажку. Да, это была она — СПРАВКА. Потертая, не первой свежести, побывавшая, наверное, уже не в одних руках. Она была талисманом, мешающим ему, участковому, принять кое-какие меры к спекулянтам. Он оглянулся. Все, стоящие за прилавком, настороженно смотрели на него. Ох, как он ненавидел эти справки.

«СПРАВКА

Дана настоящая в том, что у Арипова Хакима приусадебный участок и сад имеются.

И подпись, и печать гербовая, и число недавнее…

«Что они, справки наперед, на все лето выписывают?! Опять Ариповы!» Он глянул на притихшие ряды и спросил строго:

— А кем ты ему доводишься? Жена или полюбовница, или просто сочувствующая?

Женщина смутилась, покраснела, хотела что-то объяснить, но он уже повернулся на каблуках и, бросив через плечо:

— Зайдешь ко мне! — пошел дальше.

«Сколько в стране городов и поселков, сколько рынков, и везде они… — с горечью думал он. — Везде эти наглые лица, все оценивающие, все покупающие глаза. Эх, была бы моя власть…» Дальше он старался не думать, потому как фантазия заводила его в такие дебри, что становилось не по себе.

Перед входом в главный корпус он посмотрел направо, где у павильона «Пиво» блаженствовали на свежем воздухе несколько ранних любителей. Увидев участкового, они поспешно отступили в зал. Процко уже взялся за ручку двери, как заметил подозрительную толчею у галантерейного киоска. Одетая в потрепанную спецовку личность явно старалась что-то сбыть продавцу. Процко направился к киоску. Личность хотела улизнуть, но замерла после окрика:

— Кавякин, стоять!

Мужчина неопределенных лет и неопределенных занятий, с большим синяком под глазом, сунул три пачки сливочного масла в окошечко киоска.

— Здрав-желаю, гражданин капитан! — выпятил грудь он и вытянул руки по швам.

Продавщица киоска выпихнула масло обратно и теперь придерживала пачки, чтобы не свалились на землю. Лицо ее было злым и красным.

— Где взял, Кавякин? Только не говори, что купил в магазине, а теперь продаешь по дешевке.

— Не понял-с, — изогнулся в притворно-угодливом поклоне Кавякин. — О чем речь? Если об этом, — указал он кивком головы на масло. — То я тут ни при чем. Не мое оно, ей-богу, — и дурашливо перекрестился.

— Ну-ну! Чье же?

— Не знаю-с. Только не мое.

— Как это — не твое?! Как это — не твое?! — закричала продавщица. — Иван Яковлевич, голубчик, да честное слово… Его это масло. Он мне хотел…

Процко тронул за козырек фуражку и сказал строго:

— Обращайся по форме. Я тебе не Иван Яковлевич, а товарищ капитан или товарищ участковый. — Недолюбливал он эту продавщицу. Слышал, скупает у пьяниц вещи, но не попалась пока. И уже Кавякину: — Так что, здесь будешь говорить или в кабинет ко мне пойдем?

— Веди хоть в управление, гражданин начальник. Сказал — не мое, значит не мое, — нагло улыбался он и, обращаясь к продавщице, добавил: — А ты, дура, бутылку мне должна, что на тебя не указал. Сказал бы, что ты мне масло хотела всучить, — и крышка тебе…

От таких слов продавщица замерла с открытым ртом и вытаращенными глазами.

Участковый достал из кармана большой носовой платок, медленно снял фуражку, вытер внутри, смахнул со лба пот, сунул платок в карман и сказал:

— Пошли со мной. Оба.

— Как это оба?! Как это оба?! — закричала продавщица. — Я-то при чем? Пусть он подавится своим маслом, подлюга. Никуда не пойду. Некогда мне прохлаждаться. План за меня кто будет делать? Может, милиция, а?

— Не кри-чи! — раздельно произнес Процко. — О плане нужно было раньше думать. Масло не урони. Пошли, — и зашагал впереди.

Кавякин, ухмыляясь, затопал следам. Продавщица втянула пачки во внутрь ларька и сказала негромко, но так, чтобы тот, кому слова адресовались, услышал:

— Хохол настырный! — и с треском захлопнула окошечко.

Обойдя главный корпус, Процко открыл ключом дверь, на которой, под стеклом, крупными буквами было написано:

«УЧАСТКОВЫЙ.

Прием по личным вопросам — ежедневно

с 11 до 13 часов дня».

Зашел в тесный кабинет. Положил фуражку на сейф. Стоя расчесал негустые каштановые волосы. Дунул на расческу. Спрятал в карман. Кавякин топтался у открытой двери.

— Заходи, садись. Будь как дома, — усмехнулся участковый.

Кавякин молча сел. Молчал и Процко, просматривая какие-то бумаги. Из-за открытой двери раздавались невнятные голоса. Где-то неподалеку ворковал голубь. Солнце светило в окно, и решетка его бросала тень на Кавякина. Заметив это, он в испуге отодвинулся.

Участковый оторвал взгляд от бумаг:

— Где взял масло?

Кавякин молчал.

— Паспорт на стол!

— Нету. Потерял.

— Я те дам — потерял. Завтра же буду оформлять как тунеядца. Сколько уже не работаешь?

— Да чего вы ко мне цепляетесь? Думаете, стянул я это масло? На кой хрен оно мне нужно, руки марать, срок зарабатывать… Крота это масло. Осталось у него, а ему пятки мазать надо… Он мне и спихнул. Ну, а я на слабенькую хотел разжиться.

— На «слабенькую» — это как? — удивился участковый.

— Видите, гражданин начальник, я эту гадость — водку не пью, натура не позволяет. Мне нужно что-нибудь такое… — Он неопределенно покрутил рукой в воздухе. — Послабже, благороднее… А эта стерва… по двадцать копеек за пачку не желает…

— Это я — стерва? — закричала с порога продавщица.

— Садись и помолчи, — гневно глянул на нее участковый. — С тобой после, потом.

Та, прикусив язык, присела на лавку. Процко встал. Просунул руку за решетку. Открыл форточку. И так, стоя единой к Кавякину и продавщице, спросил:

— Кто этот Крот?

— Не наш он. Да и видел я его всего один раз… — проговорил Кавякин, делая знаки продавщице.

— Как это один раз?! — снова закричала она. — Как это один раз?! Ты что же это, а? Вчера вместе пиво пили. Позавчера… Сама видела.

Участковый обернулся, и она зачастила:

— Сама лично! По целому ящику приносил. И масло не бутербродное приносил, а настоящее. Я совсем и ни при чем. Он только подошел, сунул пачки… Они вчера с этим Кротом…

Кавякин презрительно щурился, а продавщица говорила и говорила, выкладывая все, что знала, стараясь заработать снисхождение.

Участковый слушал внимательно, запоминал детали, и не давала ему покоя тревога: «Как же так? Третий раз, а я ничего не знаю. Где же он берет? Три ящика масла! Нужно срочно сообщить в ОБХСС Спирину Василию Федоровичу. Пусть помогает…»