– Ну, веди, поглядим, кто собирается.

Скоробут ведёт меня извилистым окопом.

– Николай Михалыч, погодите! Я с вами. – Нас нагоняет Гиляровский, быстро докуривая на ходу свою папироску и отбрасывая в сторону щелчком окурок.

– Не имею возможности возражать, драгоценнейший Владимир Алексеевич. Думаете, поможет?

– Завидую вашему самообладанию, господин ротмистр. Вас собираются брать под арест, а вы иронизируете.

– Это не ирония, это сарказм.

Чёрт! Где мой мозг? Резко останавливаюсь, так что Гиляровский чуть не налетает на меня.

– Владимир Алексеевич, найдите старшего офицера, передайте мой приказ – личному составу, оставшемуся на ногах, собрать оружие, максимально пополнить боекомплект и быть готовым к отражению возможной атаки. И пусть озаботится покормить людей.

– Полагаете, враг способен на новую атаку?

– Лучше перебдеть, чем недобдеть.

– Сделаю в лучшем виде. Николай Михайлович, не переживайте. Всё будет хорошо.

Гиляровский разворачивается назад, а мы со Скоробутом продолжаем наш путь по траншее.

– Вот, вашбродь… – Кузьма кивком указывает на поручика в белом кителе, белой фуражке, с саблей на серебряной портупее, с бравым и независимым видом, подкручивающего тонкий светлый ус.

Рядом с офицером переминаются с ноги на ногу двое рядовых средних лет с винтовками с примкнутыми штыками.

Вот оно значит как… До последнего момента была надежда, что арест объявят лишь на словах.

– Ротмистр Гордеев, – коротким движением кидаю ладонь к обрезу фуражки, отдавая честь.

Поручик смотрит на мой измождённый после ночного боя вид, выпачканный грязью и кровью мундир. Уважительно козыряет в ответ.

– Поручик Фрейзен. Послан… препроводить вас, господин ротмистр, в штаб командующему… для дачи объяснений.

– Каких именно, если не секрет?

– Нарушение приказа командующего об отступлении.

– Я его не получал. – Делаю максимально честные глаза.

Фрейзен удивленно смотрит на меня.

– К вам был послан поручик Федотов, с пакетом.

– Он вернулся к Куропаткину и доложил о передаче приказа?

– Нет.

С одной стороны, чувствую облегчение, с другой – тревогу. Федотов должен был передать наместнику Алексееву рапорт, оправдывающий мои действия.

Подтягиваются и окружают нас вооруженные бойцы: Будённый с перевязанной головой, братья Лукашины, Савельич, Цирус. Настроение у всех боевое. Неужели решили не отдавать меня на расправу Куропаткину?

– Господин поручик, – рука Цируса на расстёгнутой кобуре револьвера, – потрудитесь объяснить, что вы собираетесь делать с нашим командиром, ротмистром Гордеевым?

– Фёдор Фёдорыч, не кипятитесь. Поручик Фрейзен всего лишь должен сопроводить меня на вызов к командующему в штаб. Вы остаётесь за меня.

– Так точно. Господин Гиляровский передал ваш приказ, но…

– Но прошёл слух о моём «аресте», и вы все решили лично вмешаться. Благодарю вас, друзья, однако сейчас лучше озаботиться дальнейшей обороной наших позиций.

Подчинённые расслабляются. Фрейзен бросает на меня благодарный взгляд. Ему только противостояния с моими обозлёнными бойцами не хватало.

– Поручик, – тихо спрашиваю Фрейзена, – мне следует сдать оружие?

– Увольте, господин ротмистр, это излишне, – шепчет он, не сводя глаз с моих орлов.

– Японцы, вашбродь! – заполошно орёт на бегу какой-то солдатик.

Все как по команде смотрят на него.

– Рядовой Лапшин, господин ротмистр, – солдатик еле переводит дух, вытягиваясь по стойке смирно перед нами, – велено передать: японец снова в наступ пошел.

– Кем велено?

– Господином есаулом Скоропадским.

Поворачиваюсь к Фрейзену.

– Поручик, ввиду неприятельской атаки, вынужден попросить у вас отсрочки до её отражения. Можете обождать в тылу, пока мы тут закончим.

Лицо Фрейзена покрывается багровыми пятнами.

– Господин ротмистр, ни мои предки, ни я не привыкли праздновать труса перед врагом, когда другие сражаются. Прошу считать меня в вашем распоряжении.

– Тогда на позиции, поручик. Как вас по батюшке?

– Николай Карлович.

– О, так мы тезки!

Поручик улыбается.

Бегом спешим к траншеям. Солдатики, спутники поручика, топают сапогами у нас за спиной.

– Как у вас с патронами?

– По паре запасных обойм.

– Негусто. Ничего, поделимся. И снимите фуражку, перед тем как высунуться из окопа. Лучшей мишени, чем белое, – не придумать. А среди японцев полно отменных стрелков.

В окопах суета. Уцелевшие бойцы занимают места, всматриваясь в движение противника по полю перед нашими позициями.

Прошу у Цируса бинокль. Навожу и подкручиваю окуляры.

Противник наступает силами до роты примерно и без артиллерийской поддержки. Какая-то сборная солянка. Помимо гвардейцев Хасэгава Есимичи, в рядах наступающих на наши позиции – какие-то явные тыловики, даже легкораненые.

– Господа, перед нами явный жест отчаяния – противник выгреб до дна возможные резервы. Отсутствие артподготовки говорит, что и со снарядами у них в артиллерии сейчас просто швах.

– Это, конечно, утешает, – почти кричит Скоропадский – у него после контузии еще туго со слухом, – но и нас тут человек шестьдесят.

– При обороне потери наступающих в три раза больше, чем у обороняющихся.

– Это кто сказал? Мольтке Старший или Наполеон? – интересуется Фрейзен.

– Это говорит опыт боевых действий современной войны, Николай Карлыч, – если честно, не помню, кто вывел эту прекрасную формулу, бывшую в ходу в моём мире в моё время.

– При условии, что обороняющимся хватит боеприпасов, – влезает в разговор Цирус.

– Нам хватит на плотный огонь, поручик? – интересуюсь у своего зама.

– Где-то на четверть часа, – признается Фёдор.

– Кузьма, санинструктора ко мне и Гиляровского. Быстро!

Скоробут, козырнув, исчезает, как и не было.

– Фёдор Фёдорыч, у нас сигнальные ракеты ещё остались?

– Так точно, господин ротмистр. Пара зеленых найдётся.

Снова приникаю к биноклю. Противник наступает, блестя примкнутыми штыками на солнце, ровными рядами. Чуть ли не строевым шагом. Судя по долетающим до нас звукам, даже под дивизионный оркестр. Так и есть – в задних рядах японцев – военные музыканты.

Тоже мне изобретатели психической атаки… Хотя, конечно, впечатляет. Но тоже говорит, скорее, о том, что с боеприпасами у Есимиче негусто.

– Господин ротмистр, по вашему приказанию прибыли, – а вот и Соня с дядей Гиляем.

Поворачиваюсь к ним.

– Софья Александровна, вам следует доставить командиру нашего полка следующее… – В кратких, но емких выражениях описываю ситуацию:

– У врага полное истощение сил и резервов, а также боеприпасов. Идёт в атаку силами до полутора батальонов. Принимаем бой. Резервов за ним нет или ещё не подтянулись. Своевременная помощь позволит нам не только удержаться на занятых позициях, но и развернуть дальнейшее наступление на противника.

Соня внимательно слушает каждое моё слово.

– Всё запомнили?

Она кивает.

– Тогда исполнять немедленно!

– Но как же раненые, господин ротмистр? – растерянно спрашивает Соня.

Делаю свирепое лицо. Надеюсь, не перебарщиваю.

– Это приказ. Мне кроме вас некого отправить с донесением. И не медлите. Враг уже близко. Бегом! – рявкаю на бедную девушку зверским командирским голосом.

Соня обиженно всхлипывает, но всё же исполняет приказ.

– Владимир Васильевич, теперь вы. Отправляйтесь к артиллеристам. Как только они увидят над этими окопами две зелёные ракеты, пусть немедленно накрывают их артиллерийским огнём.

– А как же вы? – вздрагивает он.

Успокаиваю легендарного журналиста:

– А нас здесь уже не будет. Выполняйте.

– Слушаюсь!

Глядя вслед бегущему вслед за Соней Гиляровскому, успеваю подумать, что хотя бы этих двоих я спас от верной смерти.

Теперь, к бою!

Враг уже в пределах досягаемости ружейного и пулеметного огня. Продолжает наступление стройными рядами под развернутыми знамёнами без единого выстрела под бравурную музыку.

– Как на параде идут, рисоеды, – Фрейзен, прищурившись, всматривается в наступающих японцев. – Что делать будем, господин ротмистр?

– Воевать, поручик.

И уже громко, для всех:

– Огонь! Беглый!

Сухая винтовочная трескотня мне ответом.

Бьют пулеметы. Падают убитые, но враг продолжает идти, перестраивая и смыкая цепи на месте погибших.

Жуткое зрелище. Ещё и оркестр с музыкой. Что ж, самурай мёртв, даже если ещё пока жив. Только он не догадывается об этом. Пока…

Приникаю к прицелу и как в тире расстреливаю всю обойму. Приближающиеся фигурки падают. Некоторые встают и снова идут.

Перезаряжаю винтовку. Фрейзен смотрит на меня безумными глазами.

– Они что, совсем смерти не боятся?

– Это особая философия, тёзка. Только сейчас она же и работает против них.

– Простите, но как?

– А вот так. Не мишени, а одно загляденье. Выбирай любую…

Японцы всё ближе. Вместе с бравурными звуками теперь долетают сквозь треск пальбы и слова песни, которой самураи бодро себя подгоняют в свою атаку.

Митти ва роппяку хатидзи: ри

Нагато но ура о фунадэ ситэ

Хая футтосэ о фурусато но

Яма о харука ни нагамурабэ!..[5]

– Хорошо поют, – усмехается Фрейзен.

После моих слов к нему вернулось душевное равновесие.

Японцы падают под нашими пулями, но продолжают идти вперёд.

Слева замолкает пулемёт. Либо перегрелся, либо кончились патроны у Жалдырина.

Пулемёт Будённого справа выдает короткие по несколько патронов очереди. У всех боеприпасы на исходе.

А японцы, хоть и изрядно поредевшие, ещё не сделали ни одного выстрела. И по-прежнему сохраняют численное преимущество.

Неожиданно один из рядовых, прибывших за мной с Фрейзеном, отбрасывает винтовку в сторону и с диким испуганным воем выскакивает из окопа и бежит в тыл.

Фрейзен со злостью смотрит на удаляющуюся фигуру.

– Вот каналья…

– Бросьте, поручик, не судите строго, тут любой струхнёт до мокрых штанов, – остужаю порыв его злобы я.

– И вы? – недоверчиво округляет глаза он.

– И я. Что я, не человек, что ли?

– Даже не знаю, что вам и сказать…

Выстрел. Сухо щёлкает боёк револьвера – барабан пуст.

Торопливо перезаряжаюсь. Дрожащими пальцами засовываю латунные цилиндрики в воняющие кислым сгоревшим порохом каморы барабана.

Целюсь. В прорези прицела уже близкая фигура какого-то японского лейтенанта чуть впереди шеренги своих солдат с примкнутыми жалами штыков.

Выстрел.

Лейтенант заваливается вбок. Но его шеренга не сбивается с темпа. Разинутые рты выталкивают из себя бодрое:

Сора но кумора мо ке: харэта

Хитокава такаки Фудзи но яма

Минэ но сираюки киюру то мо

Тэгара о татэси масура но

Хомарэ ва нагаку цукидзаран![6]

Делаю ещё шесть выстрелов. Всё, наган бесполезен.

Но есть брошенная сбежавшим рядовым винтовка. Хватаю её, передёргиваю затвор, патрон в патроннике, палец на спусковом крючке.

Ловлю в прицел очередного японца. Бац!

Японец как ни в чем не бывало прёт на нас. Целюсь ещё раз. Бац… Снова мажу.

– Поручик, у вашего бойца что, винтовка не пристреляна?

– Не знаю, господин ротмистр, мне их придали из комендантской роты. Бог их знает, что там пристреляно, что нет.

Вот зараза!

Японцы уже в нескольких шагах от наших окопов. Неожиданно вскидывают свои винтовки к плечам и дают на ходу залп.

Пуля обжигает правое ухо. Шея сразу становится мокрой.

Фрейзен заваливается на спину – в его лбу наливается кровью небольшая дырочка входного отверстия.

Отвоевался поручик… Жаль, хороший бы из него мог выйти вояка, честный.

– Банзай! – вылетает с хрипом из разинутых ртов японцев.

Они сыплются в окоп, словно горох из перезревшего и лопнувшего стручка.

Втыкаю штык бесполезной винтовки сбежавшего бойца в ногу ближайшего японца.

– Получи, гад!

Штык сгибается, угодив в толстый суконный шов.

Твою ж мать!..

Отскакиваю назад, упираясь в стенку окопа, чтобы не быть насаженным в свою очередь на штык своего противника, перехватываю винтовку за ствол, как дубинку, и обрушиваю приклад на жёлто-смуглое лицо японского солдата, превращая его в кровавое месиво.

Он валится на дно окопа, и я успеваю подхватить его винтовку, принять на штык очередного противника, пытающегося сразу после моего удара запихнуть обратно в распоротый живот осклизлые лиловые петли кишок.

Теперь есть пространство для выстрела, расстреливаю боезапас трофейной «арисаки» по врагам. Безбожно мажу в тесноте, спешке и суматохе боя. Но всё же пару противников удаётся вывести из строя.

В окопной тесноте бой превращается в кровавую суетливую мясорубку. В ход идут не только винтовки и сабли, но и кулаки и даже зубы. Выстрелов почти не слышно, лишь яростные крики сцепившихся противников, стоны, вопли боли, трёхэтажный русский и японский мат.

Трофейную японскую винтовку я давно уже бросил. Рублюсь шашкой и трофейным вакидзаси. Под ногами мёртвые и раненые японцы и свои.

Ко мне пробивается Цирус.

– Командир, нам не удержаться. Окопы почти захвачены противником.

– Где ракеты?

– У меня в сидоре.

– Доставай, Федя, и запускай. Я прикрою.

Пропускаю поручика к себе за спину. Шашкой парирую выпад японского штыка, сокращаю дистанцию и бью клинком вакидзаси в открытую тонкую шею противника. Густая струя алой крови из перебитой артерии ударяет мне прямо в лицо, на несколько мгновений лишая зрения.

Стираю чужую липкую кровь с век тыльной стороной ладони. Оборачиваюсь на Цируса, который возится с зажигалкой, чтобы отправить в небо первую зелёную ракету. Шипение короткого бикфордова шнура, хлопок и дымный след уходит в небо, чтобы расцвести там зелёным огоньком.

Цирус пытается подпалить огнепроводный шнур второй ракеты. Щёлкает зажигалкой – сноп искр из-под колёсика. И только…

В этот момент лежавший, казалось, мёртвым на дне окопа японец поворачивается и всаживает поручику свой штык в ногу. Рублю японца шашкой, но поздно. Галифе поручика стремительно пропитывается кровью. Он оседает на землю, привалившись к стене окопа.

За что хвататься прежде: за вторую ракету или за поручика?.. Ведь истечет кровью…

Выбор сделан.

Хватаю руку Цируса, нахожу на его бедре нужную точку, прижимаю.

– Держи, Федя! Крепко держи! Не отпускай.

Цирус пережимает артерию, пару минут подержит, а там перетяну ремнём. Нашариваю на земле зажигалку, чиркаю колёсиком. Сноп искр.

Где ты, огонёк? Ну! Где ты?!

Есть! Трепещущий язычок плазмы теплится на кончике фитиля.

Бережно подношу его к запальному шнуру ракеты. С шипением и треском тот принимается, разбрасывая вокруг искры. Стремительно бежит к самой ракете. Хлопок. Второй зелёный огонек расцветает и повисает в небе.

Теперь можно заняться и моим замом.

Цирус побледнел. Грязный лоб в мелком бисере холодной испарины.

Стягиваю с него ремень, подсовываю под раненую ногу, делаю петлю, затягиваю крепко.

– Можешь отпускать.

А вокруг кипит бой. Остатки наших бойцов зубами, кулаками и штыками пытаются уменьшить шансы противника, а противник теми же средствами пытается увеличить свои шансы.

– Вашбродь, целы? – к нам хромает мой ординарец.

– Местами, Кузьма, местами… – скалюсь в ответ в кривой ухмылке.

– Satsu se![7] – раздается за нашими спинами.

Японский офицер – тайи, капитан, на наши чины, показывает на нас своим палашом двум рядовым с винтовками.

Рядовые бросаются выполнять приказ. Выпад первого я успеваю парировать шашкой. Сталь сталкивается со сталью с такой силой, что высекаются искры. А вот выпад второго я не успеваю отбить вакидзаси. Штык с хрустом входит мне в левое бедро. Кажется, что он скрежещет по кости. Выдернуть штык солдат не успевает, бью его шашкой по левой руке, отсекая кисть.

Японец тонко верещит, роняя винтовку и вздымая к небу обрубок с хлещущей кровью. Скоробут тем временем расправляется с другим противником. Кузьма втыкает свой штык в грудь противника. На его счастье жало попадает удачно – не сгибаясь. Похоже, у японца задето лёгкое – он хрипит, на губах пузырится розовая пена.

– Shi ne, inu![8] – ревет тайи и пытается достать саблей Скоробута.

Скоробут успевает отскочить назад, но запинается о тело несчастного Фрейзена и падает на дно окопа.

Тайи с ревом ярости заносит свой палаш, чтобы пронзить моего верного ординарца. Забыв о раненой ноге, делаю выпад, пытаясь достать японского офицера своей шашкой.

И раненая левая подводит, подгибается, а мой клинок вместо того, чтобы войти в бок противнику, лишь распарывает ему мундир и слегка прорезает кожу. Но, благодаря мне и секундной заминке тайи, Кузьма успевает откатиться в сторону от удара палашом неприятеля.

Противник разворачивается ко мне. Его клинок со свистом, словно блестящая молния проносится перед мои лицом. Кожей чувствую рассекаемый палашом японца воздух. А палаш, совершив пируэт в умелых руках японского капитана, обрушивается на меня сверху.

Успеваю подставить свой вакидзаси. Левую руку почти отсушило от мощного удара противника.

Капитан ругается по-японски сквозь сжатые зубы и отводит свой клинок для удара мне в грудь.

Резкий свист с неба. Ни с чем не перепутать летящий снаряд. Это наконец-то бьют наши батареи по окопам. Грохот взрыва. В меня летят комья земли, упругий воздух бросает меня на стену окопа. И темнота…