Всяких отшатывается, выхватывает из-за пазухи ствол типа «велодог»[29] – явно левый, вольноопределяющимся револьвер не положен. Дядя Гиляй перехватывает его руку, сжимает стальными тисками.

– Не советую. Лучше покажите содержимое вещмешка! – с ласковой усмешкой просит журналист.

Лицо Всяких из белого становится красным.

– Отпустите! Немедленно отпустите! Это произвол! Вы… Вы ещё пожалеете! – рассерженным гусем шипит он.

Выглядит при этом так жалко, что я начинаю испытывать к нему глубокое отвращение.

– Заберите у него ствол, – говорю Гиляровскому.

Журналист ловко выворачивает из пальцев вольноопределяющегося револьверчик, кладёт к себе в карман.

– Не имеете права! – пищит Всяких.

– Я – ваш непосредственный командир, не забывайте! Итак, что в мешке?

Эсер разжимает пальцы, роняет сидор на землю.

Развязываю узелок на горловине, открываю вещмешок. Батюшки… В нём плотным слоем лежат бруски, напоминающие куски хозяйственного мыла, но это не мыло.

– Тол? – заглядывает в сидор Дядя Гиляй.

– Тол, – подтверждаю я.

Говоря по правде, меньше всего ожидал увидеть взрывчатку.

Перевожу взгляд на Всяких.

– Господин вольноопределяющийся, извольте объясниться! Зачем вам понадобилось столько взрывчатки?

У Всяких форменная истерика.

Сейчас он откроет рот и заорёт. Это привлечёт внимание кучи народа, что не входит в наши планы.

Бью эсера сначала под дых, а потом обрушиваю кулак на голову. Метод надёжный. Какое-то время гадёныш побудет в отключке.

Гиляровский подхватывает вольнопёра, не давая упасть.

– Ловко вы его!

– У вас научился.

– Что будем делать? Не можем же мы его оставить вот так…

– Естественно, не можем. Тем более тут такой поворот. Тащим субчика и его груз к жандармам. Похоже, тут не только агитация, а дела куда посерьёзней.

– Да уж… – вздыхает журналист. – Честно скажу, не ожидал такого…

– Не вы один такой. Жизнь полна сюрпризов.

Ловлю рикшу, запихиваю обеспамятевшего Всяких в возок. «Водитель» смотрит на меня испуганными глазами.

Объяснять, что к чему, совсем не обязательно, но меньше всего хочется, чтобы об инциденте прослышала как минимум китайская часть города.

Вряд ли ячейка эсеров взаимодействует с аборигенами, скорее всего, это абсолютно непересекающиеся миры, но осторожность – моё второе имя, как любят говорить американцы в кино.

– Господин вольноопределяющийся почувствовал себя плохо…

Рикша понимающе кивает.

– Владимир Алексеевич, давайте за нами к жандармскому участку.

– Да-да…

Часовой у входа в отделение местной «гэбни» удивлённо наблюдает, как мы с Дядей Гиляем выгружаем бесчувственного Всяких из повозки.

– Господин штабс-ротмистр на месте? – спрашиваю я.

– Так точно! У себя в кабинете, – рявкает часовой, продолжая удивлённо хлопать глазами.

– Мы к нему… По делу.

Должно быть, голос мой звучит вполне убедительно, поскольку нам не препятствуют.

Часовой отходит в сторону.

– Благодарю за службу, – хвалю его.

Втаскиваем всё ещё не очухавшегося Всяких в участок. Дядя Гиляй не только помогает, но ещё и тащит на плечах сидор с динамитом.

Стучу в дверь кабинета Сухорукова.

– Входите.

Сгружаем вольноопределяющегося на один из стульев.

– Николай Михайлович… Господин ротмистр… Что тут происходит?! – недоумевает жандарм.

– Владимир Алексеевич, покажите…

Гиляровский кладёт на стол штабс-ротмистра сидор.

Сухоруков заглядывает внутрь и резко отшатывается.

– Тол?

– Он самый. А вот это – эсер, который вёл подпольную агитацию в моём эскадроне, – киваю на Всяких. – Мы узнали о нём буквально вчера и решили проследить. А сегодня машинист состава из Мукдена передал ему вот этот вещмешок, и что-то мне подсказывает – не для рыбалки.

– Есть все основания полагать, что господин вольноопределяющийся не только эсер и агитатор, но ещё и террорист, – добавляет масла в огонь Гиляровский.

– С ума сойти! – багровеет Сухоруков. – Его необходимо срочно же допросить…

– Допросите, как только очухается. С этой секунды он ваш целиком и полностью. Только… Модест Викторович, могу я попросить вас об одном одолжении?

– Просите всё, что угодно, Николай Михалыч. Я ваш должник!

– Поскольку затронута честь моего эскадрона, позвольте мне и Владимиру Алексеевичу принять участие в расследовании и дальнейших действиях.

– Разумеется. Но исключительно неофициальным образом, – легко соглашается жандарм.

– Нам этого вполне достаточно, – так же легко соглашаюсь я.

Пусть все лавры и все плюшки достаются жандармам. Ничего не имею против.

– Я рад, что вы – один из тех немногих офицеров, которые понимают всю серьёзность такого рода вещей, – пожимает мне руку штабс-ротмистр. – Большинство, к моему глубокому сожалению, считают ниже своего достоинства сотрудничать с нами.

Что есть, то есть. Господ в голубых мундирах в армии недолюбливают.

Чтобы пробудить сознание незадачливого революционера, пускаем в ход нюхательную соль – та ещё гадость!

Всяких вздрагивает, словно по нему пробежал электрический ток, замечает напротив себя жандармского офицера и тут же обмякает.

Становится ясно, что вольноопределяющийся отнюдь не герой и быстро раскроет все карты.

– Рассказывайте, голубчик, – голос Сухорукова приторен, как патока, но, очевидно, это самый надёжный ключик к данному психотипу преступника.

Если сразу расположить к себе, эсер запоёт, что тот соловей.

– Что вы от меня хотите? – трепыхается Всяких, но, скорее, для порядка.

– Начнём с этого, – показывает на динамит жандарм. – Что вы собирались сделать со взрывчаткой?

– Я…

– Да говорите вы уже! – раздражённо бросает Сухоруков. – Не маленький! Должны понимать – вам уже не отвертеться!

– Что мне будет? – испуганно блеет Всяких.

– По головке точно не погладят. Но, если станете сотрудничать, жандармский корпус в моём лице сделает всё, чтобы значительно смягчить ваше наказание.

– Меня… Меня – не повесят?

– Надо бы, конечно, но всё в ваших руках… Говорите, я слушаю.

– Мне неизвестно, для чего именно предназначена эта взрывчатка. Я всего лишь посредник и должен передать динамит кому-то другому.

– Кому?

– Не знаю! Честное слово, не знаю! Могу перекреститься! – Эсера трясёт, как больного лихорадкой.

– Поздно вам креститься, голубчик! Предали вы и веру, и царя, и Отечество! – морщится жандарм.

– Я говорю правду! – чуть не плачет Всяких.

– Допустим. Если вы не знаете, кому должны передать взрывчатку, каким образом вы были должны это осуществить?

– Мне было приказано прийти в гостиницу «Париж», после того как получу взрывчатку, оставить короткую записку для господина Адамова и ждать.

– Где ждать?

– В ресторации при отеле.

– Что дальше?

– Дальше ко мне должны подойти и назвать пароль.

– Какой?

– Простите, а мы не могли с вами прежде видеться в Петербурге на пятой выставке журнала «Мир искусства»?

– Отзыв?

– Вряд ли. Не люблю современную живопись.

– Хорошо, – кивает жандарм. – Как этот человек вас узнает?

– Я буду читать газету.

– Неплохо придумано. Неоригинально, но неплохо. А кто вам передал динамит?

– Он, как и я, эсер, член Иркутского комитета ПСР. Имени и фамилии его, простите, не знаю. Мне он известен по партийному прозвищу Мирон.

– Мирон? – Жандарм напрягает память. – Знаю такого: Терентий Смирнов, сын купца третьей гильдии. Личность известная, но разве что по слухам: фотокарточки и словесного портрета у нас нет.

– Он работает машинистом на поезде, прибывшем из Мукдена. Можно его взять и допросить, – замечаю я.

– Так и поступим, но прежде необходимо выяснить, кому и зачем понадобилась взрывчатка. Что-то мне подсказывает – в городе есть рыбёшка и покрупней, – задумчиво говорит Сухоруков.

Он вновь обращается к арестованному.

– Господин Всяких, как я уже говорил, у вас есть шанс загладить свою вину.

– Что я должен сделать?

– Всё то же, в соответствии с вашими инструкциями. Понесёте взрывчатку в гостиницу, оставите записку господину Адамову и будете его ждать. Конечно, динамит мы подменим на что-то похожее, но не столь взрывоопасное, – усмехается жандарм.

– Модест Викторович, разрешите задать арестованному один вопрос? – аккуратно прошу я.

– Как я могу вам отказать? – удивляется он.

– Благодарю вас… Господин Всяких, а что если бы сегодня вас не отправили в город… Что было бы со взрывчаткой?

– Мне буквально повезло, – отвечает эсер. – Я сам хотел напроситься в увольнительную, а тут как манна с небес… Ну, а если б сегодня не удалось вырваться в Ляоян, тол привезли бы на следующем рейсе.

Поскольку в «Париже» наши «фейсы» уже засветились, а Дядя Гиляй – чересчур колоритный персонаж, его к этой стадии операции не привлекают, а меня ведут в специальную комнату при жандармском участке, где лично сам штабс-ротмистр накладывает на моё лицо грим и нахлобучивает на голову парик.

Когда вижу своё новое «я» в зеркале, не могу не поаплодировать искусству гримёра господина Сухорукова. На меня смотрит одутловатое лицо чиновника средней руки и почтенного возраста.

– Да вам бы в театре работать! Цены бы вам не было!

– Ещё успеется. Вот выпрут в отставку, тогда и подумаю насчёт театра, – улыбается он.

Себя же он превращает в эдакого разбитного молодца-приказчика. Особенно ему удаётся прилизанная причёска и щедрая россыпь веснушек на лице.

– Хорош! Определённо хорош! – вертясь, как дамочка перед зеркалом в примерочной, провозглашает Сухоруков.

В «Париж» мы приходим заранее, по одному. Наводим справки насчёт свободных мест, получаем отрицательный ответ и в скорбном расположении духа перемещаемся в кабак при гостинице.

И пусть у входа висит табличка, что перед нами «ресторан», назвать это небогоугодное заведение таким термином язык не поворачивается. Кабак – он и есть кабак, даже если на вывеске написано другое.

Посетителей немного, свободных мест полно – занимай любое. По договорённости садимся за разные столики, но так, чтобы могли при необходимости перекинуться словом.

Делаем заказы.

Сегодня я успел только позавтракать, так что обед будет в самый раз, хотя цены тут, конечно, кусаются.

Ничего, штабс-ротмистр обещал всё оплатить за счёт своего управления.

Появляется Всяких.

Мы хорошо с ним поработали. Он не выглядит запуганным, ведёт себя вполне естественно, словно и не было ареста и последующих разговоров.

Половой с перекинутым через руку полотенцем столбиком встаёт возле него, внимательно выслушивает и убегает на кухню.

Сам же вольноопределяющийся достаёт портсигар, выбивает из него папиросу и начинает курить. Рядом лежит свежая газета.

Кухня в ресторации на китайский манер неторопливая, блюда готовятся целую вечность.

Сухоруков плещет себе в стопочку водки из графинчика, залпом опрокидывает без всякой закуси.

Я же прихлёбываю морс, разведённый до состояния колодезной водицы.

И мне с моего места, и жандарму хорошо видна спина Всяких.

Вольноопределяющийся закуривает уже третью папиросу.

Голову начинают посещать разные тревожные мысли. А что, если тот, кого мы ждём, сегодня не придёт. Ну мало ли – заболел, по делам уехал… Всякое в жизни бывает. Ну не сидит же он как привязанный и не ждёт каждую секунду заветной весточки.

В ресторацию входит новый посетитель: немолодой мужчина в чёрной форменной тужурке инженера путей сообщения.

Сначала замирает, осматриваясь, потом решительно подходит ко Всяких.

Жандарм заметно напрягается.

– Прикурить не найдётся? – доносится голос инженера.

Прикурив от зажигалки вольноопределяющегося, железнодорожник уходит в глубь ресторации и остаётся там.

Ложная тревога, понимаю я и едва не «зеваю» следующего гостя заведения. На сей раз это офицер – капитан-артиллерист.

Тоже отнюдь не молод, около сорока, острая бородка клинышком, монокль, крючковатый нос.

Наш клиент или опять мимо?

Капитан обводит зал внимательным взглядом, а затем оказывается возле вольноопределяющегося. Что-то говорит, причём словно себе под нос, я не могу различить слова, только отдельные звуки.

Всяких отвечает, капитан удовлетворительно склоняет подбородок и присаживается к нему.

Завязывается беседа, и снова – ничего не разобрать.

Бросаю взгляд на жандарма, тот успокаивающе отрывает пятерню от стола.

– Не переживайте, Николай Михалыч. Я умею читать по губам.

– Слава богу.

– И специальным курсам, – улыбается Сухоруков.

– Это он?

– Да. Спросил про выставку в Петербурге.

– Будем брать?

– Рано. Надо понять, что он собирается взорвать. К тому же могут быть и другие сообщники.

Постепенно начинают приносить заказанные блюда. Ем быстро, почти не прожёвывая пищу. Во-первых, невкусно, во-вторых, в любой момент придётся сорваться – а я голодный. И неизвестно, когда ещё удастся перекусить и чем.

– Капитан велел Всяких идти вместе с ним, – сообщает жандарм.

– Прямо сейчас?

– Можете кушать спокойно. Только после того, как пообедают.

– Хоть что-то хорошее…

У входа в «Париж» прячутся ещё двое переодетых жандармов и Дядя Гиляй, так что вряд ли упустим эту парочку. Но на всякий случай Сухоруков выходит чуть пораньше, а я расплачиваюсь и покидаю ресторацию через минуту, после того, как эсер и артиллерист исчезают в дверном проёме.

Почти сразу сбоку подруливает один из жандармов Сухорукова.

– Велено идти туда, – показывает взглядом направление он.

– Спасибо, братец.

Аккуратно ведём парочку террористов, и постепенно становится ясным их маршрут.

– Склады боеприпасов, – сквозь зубы выдыхает Дядя Гиляй.

Теперь он снова составляет мне компанию в слежке.

– Сволочи! – рычу сквозь зубы я.

Если склады взлетят на воздух, ущерб для армии будет колоссальным. И сейчас-то наша артиллерия экономит снаряды, а в случае уничтожения запасов вообще наступит снарядный голод, а это почти конец.

Японцы легко сомнут нас.

– А ведь вы буквально вчера сочувствовали господам революционерам, – замечаю я.

Дядя Гиляй мрачнеет.

– Эти люди не ведают, что творят.

– Наоборот! Очень даже хорошо ведают.

– Но не все же из них желают нам поражения?

Пожимаю плечами. Все… Не все… Любой из тех, кто сейчас ставит палки в колёса русской армии, достоин только верёвки.

Казалось бы – легко к складам не попасть, там всегда стоит охрана, часовые… Вот только двое солдат возле караульной будки вместо того, чтобы остановить капитана и вольноопределяющегося, козыряют и спокойно пропускают, после того как артиллерист показывает им какие-то бумаги.

Вряд ли это предательство… Скорее всего, враг заранее подготовился, раздобыл или состряпал нужные документы.

Сейчас узнаем.

Жандармы налетают на часовых, быстро обезоруживают, когда капитан-артиллерист и Всяких пропадают из виду.

Сухоруков проводит экспресс-допрос, в результате которого выясняется: капитан – отвечает за хранение артиллерийских снарядов. Солдаты прекрасно его знают.

А на спутника тоже есть пропуск. Его-то и показывал капитан.

Подбираемся к складам поближе, прячась в одной из канав. После дождей воды в ней по колено, как и грязи. Теперь мы смахиваем на золотарей, да и пахнем примерно так же.

Разумеется, взлетать на воздух вместе с боеприпасами капитан не собирается, поэтому видим, как, заминировав одно из помещений, он вместе с вольноопределяющимся тянет длинный бикфордов шнур.

Затем достаёт спичечный коробок.

– Сейчас начнётся потеха, – хмыкает Сухоруков.

Шнур горит, капитан и Всяких бегут в соседнюю канаву и… с разбегу плюхаются туда.

Секунд через пятнадцать сначала поднимается недоумённая голова артиллериста, а чуть погодя выныривает вольноопределяющийся.

– Какого хрена?! – ругается офицер. – Склад уже должен был взорваться!

– Николай Михалыч, – обращается в мою сторону Сухоруков.

– Да, штабс-ротмистр.

– Давайте прогуляемся до тех господ и сообщим, что взрыва не будет.

– С большим удовольствием, – киваю я и беру в руки револьвер.

Поскольку никогда не знаешь, как обернётся дело, в барабане его всегда сидит парочка серебряных пуль.