– Господин штаб-ротмистр, мне надо переговорить с господином ротмистром… Наедине… – говорит Николов.

Жандарм понимающе кивает.

– Конечно-конечно… Не стану вам мешать.

Выходит из кабинета, оставляя нас с контрразведчиком тет-а-тет.

Наступает неловкая пауза.

Искренне надеюсь, что жандарм не прильнул сейчас ухом к двери. Дворянская честь – штука, конечно, важная, но работа всё равно накладывает свой след.

– Сергей Красенович, вы что-то хотели мне сказать, – первым не выдерживаю я.

– Да-да, – спохватывается он и начинает как-то издалека: – Николай Михалыч, мы уже принесли вам свои извинения…

– Считайте, что они приняты, – сухо отзываюсь я.

Он оглядывает меня критичным взглядом.

– Не похоже.

Я печально развожу руками.

Николов продолжает:

– Вы пытаетесь замаскировать свои чувства, но я слышу в ваших словах обиду…

– Сергей Красенович…

– Не надо, Николай Михалыч! Прошу вас!

– Слово офицера: я ни капли не обижен на вас! Вы просто выполняете свою работу. Тем более что благодаря вам я снова получил свободу! Так что – никаких обид! Скорее наоборот – я вам признателен!

– Слава богу! – улыбается он. – Признаюсь как на духу: у меня были все основания подозревать вас. У Соколово-Струнина, упокой господь его душу, была та ещё репутация! Вдобавок промеж вас случился досадный инцидент с рукоприкладством…

– Меня он не красит!

– Тем не менее симпатии офицерского корпуса целиком и полностью на вашей стороне. Должно быть, именно поэтому господин Сухоруков так легко снял с вас обвинения, доверившись показаниям Вэй Чанга. Другой на его месте не стал бы так спешить…

– Выходит, мне повезло, – задумчиво произношу я.

– Более чем! Вы слышали, что у Соколово-Струнина имелся покровитель?

Вспоминаю, что мне говорил Обнорский.

– Великий князь Владимир Александрович?

Николов вздыхает.

– Он самый. Вас едва успели оправдать в глазах великого князя после истории с его любимцем – Вержбицким… А тут ещё убийство журналиста! Сухорукову было тяжело принимать такое решение.

– Понимаю. У него из-за меня могут быть неприятности?

Контрразведчик машет рукой.

– Неприятности? Слабо сказано, дорогой Николай Михалыч! Нашего геройского жандарма будут есть на ужин без соли и перца… Если он не разыщет убийцу!

– В таком случае… – начинаю говорить я, но Николов тут же затыкает мне рот:

– Ни в коем разе, ротмистр!

Разговор начинает напоминать знаменитый диалог из «Бриллиантовой руки». Я откровенно смеюсь:

– Вы даже меня не дослушали!

– Я слишком хорошо знаю вас! Можно сказать: уже читаю ваши мысли!

– Так-так… И о чём это я думаю?

– Пари?

– Какое ещё пари?

– Если моя догадка верна – с вас бутылка шампанского! И не поддельного китайского «шиппи-шиппи», а самого настоящего «Мартель» или «Бутийе»!

Морщу рот.

– Шампанское… Гадость! Лучше хорошего коньячку!

Потом до меня доходит.

– Сергей Красенович… Речь идёт о даме?

Редко кому удаётся заставить покраснеть контрразведчика, но у меня получилось.

Николов – мужчина хоть куда! В самом расцвете сил. Правда, в условиях тотального дефицита женского пола на войне подыскать себе даму сердца не так просто.

– Не о том речь, ротмистр! В конце концов в госпитале вы тоже не тратите зря время…

Кхм… Мне показалось, или он намекает на мой роман с берегиней?

– Так как – пари?! – продолжает контрразведчик.

– Пари! – мгновенно соглашаюсь я. – Итак, вы говорите, о чём я думаю. Приз – бутылка хорошего шампанского.

О том, что в условиях военного Ляояна она стоит конских денег, лучше не упоминать. Ещё и хрен найдёшь: в кабаках и лавках чаще всего палёный алкоголь, причём по цене крыла самолёта. Отравиться – пара пустяков. Всё остальное давно уже раскупили, поставки с «Большой земли» чрезвычайно редки и, как уже говорил, не дёшевы.

Николов довольно потирает руки.

– Придётся вам изрядно раскошелиться, Николай Михалыч!

– Это мы ещё посмотрим! – замечаю я.

– Да тут и смотреть нечего: вы сами собрались искать убийцу! Разве я не прав?

– Туше! – вздыхаю я.

Сегодня мой и без того не самый большой бюджет похудеет рубчиков так на пятнадцать…

В конце тоннеля брезжит свет.

– А теперь я готов поставить на кон ящик! Только не шипучки, а коньяку! Я найду убийцу! – заявляю я.

Николов осуждающе качает головой.

– Нет, ротмистр. Чего не будет, того не будет!

– Почему?

– Начнём с того, что вы – раненый!

– Это не помешало вам взять меня под арест, – напоминаю я.

– Во-вторых, ни я, ни жандармы не позволим вам путаться у нас под ногами!

Контрразведчик категоричен и даже раздражён. Давно я его таким не видел.

– Я как-то задел ваше профессиональное самолюбие?

– Не важно, ротмистр! Мои чувства к делу никакого отношения не имеют. Просто вы… Вы в первую очередь военный, офицер! Поиск преступников и убийц не входит в ваш круг обязанностей.

– Боитесь, что я накосячу и спугну убийцу?

– Что?! – глаза Николова округляются. – Накосячу?! Это какое-то уличное выражение вашего мира? Так сказать – жаргон…

– Жаргон, – подтверждаю я.

– В таком случае, отвечу вашими же словами: да, мне очень бы не хотелось, чтобы вы накосячили, а мы потеряли убийцу! Думаю, мы прекрасно поняли друг друга…

Он усмехается.

– И разумеется, я предупрежу господина Обнорского и вашу прекрасную берегиню, чтобы они не сводили с вас глаз и лечили до полного выздоровления! Так что никакой самодеятельности не выйдет. Они об этом позаботятся! В госпиталь вас отвезут!

Пожимаем руки и расстаёмся.

Возращение в родные… не пенаты, палаты… происходит триумфально. Не успеваю покинуть жандармский возок, любезно предоставленный Сухоруковым, как меня, словно поп-звезду, окружает целая толпа: от своего брата – раненого, до медперсонала.

Растроганно вытираю предательскую слезу. Никак не ожидал, что до моей судьбы есть кому-то дело. Разве что самым близким людям.

А тут десятки лиц, которых вижу впервые.

– Господин ротмистр, вы как? – это взбудораженный Будённый.

Его аж трясёт от волнения.

– Всё в порядке, дружище! Произошла чудовищная ошибка, недоразумение. Следствие во всём разобралось. Как видишь – меня признали невиновным и отпустили!

– Николай Михайлович! Радость-то какая! А я уже собрался во все столичные газеты написать! Бить, так сказать, в колокола! – Гиляровский, хоть и взволнован, но собран.

С удовольствием жму ему руку.

– Слава богу! Всё обошлось! А для газет напишите лучше что-нибудь другое. Например, как самоотверженно сражаются за жизни пациентов в военном госпитале Ляояна, – говорю я, замечая Обнорского.

На нём просто лица нет.

– Николай Михайлович… Как вы?

– Вашими заботами! Видите – даже заикание пропало! – хвастаюсь я чудесным выздоровлением.

На секунду пробивает тревога – а ну как всё вернётся, и я опять буду с трудом выговаривать даже простые слова?!

– Да уж… – кивает эскулап. – Всё равно, пройдёмте ко мне! Я непременно обязан вас осмотреть! Боюсь, как бы эти господа костоломы не попортили ваше здоровье! С них станется…

– Зря вы на них наговариваете! «Господа-костоломы» обращались со мной крайне деликатно, – замечаю я.

– Кто здесь доктор: вы или я?

– Конечно, вы!

– Тогда не возражайте! Ступайте за мной!

Обнорский притаскивает меня в свой кабинет, где в присутствии Сони (а глазки-то у моей ненаглядной на мокром месте!) устраивает мне чересчур затянувшийся медосмотр. Проверяют по полной программе: снизу доверху, от и до. Простукивают, прослушивают, трогают, смотрят в открытый рот.

Постепенно Соня веселеет, убеждаясь, что я действительно, если не здоров как бык, то, во всяком случае, – не пострадал в «застенках сатрапов».

– Что ж, господин ротмистр! На первый взгляд – всё обошлось, но я не имею права категорически заявлять об этом. Иногда последствия проявляются через какое-то время. А пока предписываю вам покой и сон! – ставит диагноз Обнорский.

Телефон, подвешенный к стене, громко и пронзительно звенит.

– Кому я вдруг понадобился? – мрачнеет Обнорский. – Прошу прощения, ротмистр, вы свободны. Софья Александровна, проводите, пожалуйста, раненого в палату. Постарайтесь, чтобы ему никто не мешал…

Он подносит трубку к уху.

– Госпиталь… Обнорский у аппарата… Слушаю вас, господин подполковник.

По интонации и странному взгляду Обнорского догадываюсь – звонит Николов. Кажется, знаю, почему. Сейчас врач получит от него тонну важных «цэ-у» на мой счёт.

В сопровождении Сони удаляюсь из кабинета.

По пути в палату получаю от неё чувствительный щипок в спину.

– Ай! Солнце моё, ты чего?!

– Ничего! Так и знала – отпущу тебя одного, обязательно попадёшь в неприятности! – шипит раздраконенной гусыней девушка.

– Так всё ж обошлось! – хорохорюсь я. – К тому же я – офицер!

– Это на фронте ты офицер! А здесь, в госпитале, ты – мой пациент! И, вместо того чтобы шастать по буфетам и убивать журналистов, должен лежать на койке и пить лекарства!

– Здрасьте – приехали! Соня, честное слово, я никого не убивал! В смысле убивал – но японцев, врагов! А Соколово-Струнина даже пальцем не трогал… То есть трогал, но не сегодня и не до смерти! – окончательно путаюсь я и сдаюсь: – Ладно! Где твоя касторка?! Неси…

Не знаю, с какой стати вспоминаю эту злосчастную касторку. Наверное, врезалось в мозг в детстве, после «Буратино» Красного графа – Алексея Толстого.

Озорного деревянного человечка так и норовили напоить касторкой за всевозможные провинности.

Кстати, та ещё дрянь! Подтверждено мной и Буратино.

Кстати, насчёт последнего… Если мне не изменяет склероз, до выхода книжки в свет ещё лет тридцать, если не больше.

– А при чём тут касторовое масло? Не припоминаю, чтобы Обнорский тебе его прописывал… У тебя что-то с кишечником? Эти негодяи били тебя по животу?! – мигом закипает Соня.

Успокаивающе прижимаю её к себе.

– Негодяи вели себя очень культурно. Пылинки с меня сдували… А что касается касторки – разве у вас, эскулапов, это не лекарство от всех болезней? – смеюсь я и получаю очередной щипок.

Судя по тому, как быстро проваливаюсь в крепкий сон, в вечерний чаёк мне определённо накапали чего-то успокоительного. Скорее всего, по настоянию лечащего врача.

Зато с утра ощущаю себя просто изумительно! Выспался как в детстве!

Не хватает только мамы, зовущей на завтрак с блинчиками и вареньем…

Эх, мама-мамочка, прости меня непутёвого! Как же тебе сейчас тяжко без меня! И как мне хреново догадываться об этом…

В палату ко мне никого не пропускает пожилая санитарка. Характер у неё железный и ведёт она себя круче цербера.

Несколько раз до моих ушей из коридора доносятся отголоски словесных перепалок. Ко мне ломятся и финский тролль, и потенциальный «гетьман» Украины.

Чины, титулы и угрозы на санитарку не действуют, мои друзья уходят восвояси…

Зато после обеда каким-то чудом прорывается Гиляровский. Сказать, что я ему рад – ничего не сказать!

– Владимир Алексеевич! – радостно отрываю голову от подушки я.

– Николай Михалыч! Вас охраняют крепче, чем государя императора! Вы бы знали, каких трудов мне стоило к вам попасть! – улыбается Гиляровский.

– И всё-таки вам это удалось!

– Удалось, но какой ценой!

– Неужто пообещали жениться?!

– Хуже! – Он подмигивает: – Обещал написать маленькую заметку про работу санитарок госпиталя и непременно упомянуть Александру Митрофановну Бортко – так звать-величать вашу охранительницу!

Он занимает привычное место напротив моей койки.

– Николай Михалыч, простите меня за любопытство – профессия обязывает… Но я очень бы хотел узнать, почему вас обвинили в убийстве Соколово-Струнина и как вам удалось доказать свою невиновность?

– С удовольствием удовлетворю ваше любопытство…

Начинаю пересказывать всё, что узнал во время короткого допроса на гарнизонной гауптвахте. Собственно, в сжатом изложении много времени это не занимает, говорю я коротко и по существу.

– Да, – многозначительно чешет коротко стриженную голову Гиляровский в конце моего рассказа. – Повезло вам, Николай Михайлович… Можно сказать, чудом отделались. В противном случае жандармы бы с вас не слезли… И Сухоруков – хорош! Не побоялся, если что, навлечь на себя гнев великого князя! Не всё, выходит, прогнило в их ведомстве!

Мы недолго помолчали.

– Заранее простите старика за дурные мысли: у Соколово-Струнина в офицерской среде врагов было – хоть отбавляй, но мне кажется, его убийца нарочно метил в вас и сделал всё, чтобы вы стали подозреваемым! – внезапно озвучивает мои же мысли Гиляровский.

Вот что значит – опытный репортёр криминальной хроники! Вмиг ухватил самое главное.

– По глазам вижу – вы со мной согласны, – добавляет он.

Киваю.

– Так и есть, Владимир Алексеевич. Так и есть. Чем сильнее я размышляю над обстоятельствами этого странного дела, тем всё больше склоняюсь к мысли: истинной целью был я. Соколово-Струнина убили для того, чтобы меня подставить, отправить на каторгу.

– Зачем?

– Зачем?! – горько усмехаюсь. – Если вы ещё не поняли, дорогой Владимир Алексеевич, для многих я стал раздражителем… Этакой красной тряпкой для быка…

– Полагаете – завистники?

– Завистники – версия номер один.

– Номер один? Выходит, есть и другие версии?

– Разумеется, – подтверждаю я, хотя первая версия кажется мне сомнительной.

Само собой я вольно или невольно перешёл дорогу многим и многим же оттоптал любимые мозоли. Такое редко спускают с рук. Меня вполне могли бы убить, подослав по мою душу толкового спеца, – а они всегда были, есть и будут. Но затевать сложную комбинацию с подставой… Думаю, для моих недоброжелателей по эту сторону фронта – пожалуй, чересчур.

– И что это за версии? Готовы со мной поделиться? – изнемогает от любопытства Гиляровский.

– Конечно! Ведь вам я доверяю, как самому себе! – немного вру я, ибо всё-таки больше предпочитаю верить только самому себе.

Но в целом Гиляровский – дядька надёжный. Кремень!

– Что ж… Я очень польщён, – на лице журналиста расплывается довольная улыбка. – Итак, кто, по вашему мнению, мог пойти на такое?

– Ответ прост и банален – японцы! Сами знаете, нация эта – древняя и хитрая. Они вполне способны провернуть такую комбинацию. Спросите меня – зачем? Ну, хотя бы для того, чтобы скомпрометировать меня, мой эскадрон особого назначения, наши передовые методики ведения боя! – горячусь я.

– Звучит логично, – соглашается Гиляровский. – Дали мы с вами прикурить самураям – нечего сказать! Представляю, как их трясёт от одного только упоминания вашего имени! Думаю, чтобы загубить на корню ваше дело, они способны и не на такую пакость!

– Тут наши мысли с вами совпадают, – киваю я. – А ещё я склонен полагать, что, потерпев неудачу, враг не остановится. Он обязательно придумает что-то ещё… У меня нет другого выбора, кроме как сыграть на опережение. Необходимо найти и обезвредить того, кто хочет меня убрать.

Внимательно смотрю на подобравшегося и враз ставшего крайне серьёзным Гиляровского.

– Владимир Алексеевич, официально мне запретили заниматься расследованием моего же дела…

– Но вас этот запрет не испугал? – хмыкает собеседник.

– Меня мало чем можно напугать… – киваю я. – Во всяком случае, точно не запретами… Хочу попросить вас как криминального репортёра, практически как частного сыщика, как патриота и друга, в конце концов… Помогите отыскать убийцу…

Гиляровский довольно крякает и потирает ладошки.

– Николай Михалыч, разве я могу отказать вам? Скажу больше: сочту за честь! Я целиком и полностью в вашем распоряжении. Только скажите – с чего начнём?

Обвожу взглядом больничную палату.

– Сложно вести наше расследование отсюда. Тем более тут будет много желающих помешать.

– Планируете сбежать? – смеётся Гиляровский.

– Ну… не то чтобы совсем сбежать… Так… покинуть госпиталь на какое-то время.

– Не извольте волноваться, ротмистр! Сделаем в лучшем виде! – оправдывает мои надежды он.