Соня обеспокоена и не скрывает. Всё пытается выспросить, что за кошмары мне снятся такие.

И что мне ей сказать? Что меня, пришельца из другого мира, вдруг стала мучить память прежнего владельца этого тела?

Поверит, как Николов? Вряд ли. Поэтому приходится отвечать уклончиво – мол, новая контузия вытаскивает из памяти фрагменты южноафриканских приключений. Не самые лучшие воспоминания. И ни слова, что меня беспокоит пробуждение подлинного хозяина этого тела. А я только в нём освоился… Можно сказать, начал жить на полную и получать удовольствие.

Вот только сразу встаёт второй вопрос: как на мне скажется пробуждение сознания Гордеева? А если оно будет проявляться не только во снах? А если он постарается вернуть контроль над своим телом и моё сознание, сознание Лёхи Шейнина, старлея российской армии из двадцать первого века, задвинет куда-нибудь или вообще отправит в небытие?

Единственный, с кем я могу поделиться своими опасениями и страхами – Николов. Только он знает правду.

Накормив меня очередным безвкусным завтраком, Соня приводит Обнорского. Тот расспрашивает про сны. Интересуется, почему вдруг они начали меня беспокоить?

Стараюсь отвечать честно, насколько это вообще в моей ситуации возможно.

– П-прежде м-мне никогд-да не сн-нились мои п-похождения у б-буров. Т-тем б-более в виде к-кошмаров. Оч-чень д-детальных.

– Так-так. Если не затруднит, расскажите в подробностях, – Обнорский само внимание.

Сонечка тоже навострила свои хорошенькие ушки.

– Х-хорош-шо.

Пересказываю оба сна, предусмотрительно умалчивая о пикантных моментах. Ни к чему берегине знать про мужские соблазны Гордеева.

Сергей Иваныч задумчиво покусывает нижнюю губу, проверяя мои рефлексы с помощью медицинского молоточка.

– А что вам обычно снится, Николай Михалыч?

Пытаюсь припомнить. Сны у меня и дома были нечастыми, а с момента переноса в тело Гордеева практически прекратились. Просто закрывал глаза, а потом открывал, вплоть до новой контузии.

Так и отвечаю, умалчивая про перенос.

– Голова предмет тёмный и до сих пор мало изученный, – говорит эскулап.

Невольно хмыкаю. Уж больно он сейчас напоминает одного известного киноперсонажа.

– Правда, господин Фрейд в Вене пытается разобраться в ней со своими учениками, но уж больно срамные мысли высказывает…

Обнорский искоса бросает осторожный взгляд на мадемуазель Серебрякову, явно не желая шокировать девичьи ушки скабрёзностями про орально-генитально-анальные фиксации, Эдипов комплекс и прочие измышления Венской школы психоанализа.

В палату заглядывает Даша.

– Сергей Иваныч, там Владимир Алексеевич… господин Гиляровский господина ротмистра спрашивает.

– Ну, раз спрашивает, то отчего бы и не побеседовать им между собой? – Обнорский встает, давая понять, что беседа о состоянии моего здоровья на этот раз окончена. – От себя же добавлю, что вам стоит прописать хорошие физические нагрузки, прогулки на свежем воздухе, спокойствие. Старайтесь не напрягать мозг всякими страстями и нервическими задачами. Покой и добрые мысли – это все, что пока современная медицина может предложить для вашего излечения от контузии. А вот алкоголь надобно вовсе исключить из рациона, как бы соблазнительно не казалось вам его употребление с друзьями-соратниками.

Они с Соней уходят.

Даша впускает в палату Гиляровского в накинутом на плечи белом медицинском халате. Дядя Гиляй крепко пожимает мою руку.

– Ну-с, Николай Михалыч, договорился я с Яковом Семёнычем. Он согласен вас выслушать и принять извинения, буде они последуют.

– Вы обговорили, где мы можем встретиться для разговора?

– Конечно. Соколово-Струнин предлагает в столовой графа Игнатьева на вокзале. Вы знаете, где это?

– Да, приходилось бывать.

– Он будет там в два часа пополудни.

– Спасибо за посредничество, Владимир Алексеевич.

До обеда заглядываю в общую палату, где лежит Горощеня.

Лявон по-прежнему без сознания. Но жив – грудь медленно вздымается от дыхания. Пульс замедленный.

Прошу сестричку, немолодую, деревенского вида женщину, быть с моим Лихом Одноглазым повнимательнее. Пытаюсь сунуть деньги в подкрепление своей просьбы, но та чуть было не обиделась на меня смертельно.

– Нешто я за деньги? То мое монашеское служение, сударь мой!

– А если это пожертвование вашему монастырю? Чтобы служили молитвы за победу русского оружия да молились во здравие живых, исцеление раненых и упокой души погибших!

– В этом отказать не могу.

Она убирает деньги в кармашек белого передника.

Стучусь в кабинет к Обнорскому. Отпрашиваюсь на отлучку из госпиталя на пару часов и прошу выдать мундир – не в больничном же халате мне по Ляояну рассекать. Не поймут-с – Азия-с…

Обнорский против краткосрочной отлучки из госпиталя не возражает.

– Только обещайте, ротмистр, вина не пить, острым и соленым не злоупотреблять.

– Про вино понимаю и обещаюсь, а чем плохо острое и соленое?

– Острое да соленое возбуждают мозг, а нам его, напротив, надо успокоить.

– Клянусь не солить и не перчить более, чем повара господина Игнатьева положат в блюда при готовке.

– А у графа нет поваров!

– Как нет? А кто же готовит?

– Сам и готовит, – усмехается Обнорский. – А ещё помощник его, служивший у них в доме поваром. И постарайтесь не задерживаться. В 17 часов в госпиталь ожидается командующий с наместником для награждения отличившихся героев. Вас в том числе.

– Не задержусь, Сергей Иваныч, не сомневайтесь.

В госпитальной каптёрке с помощью Сони облачаюсь в парадный мундир. Берегиня тщательно смахивает с него приставшие пылинки. Мундир болтается на мне, как на вешалке – отощал я на больничных харчах.

– Может, пойти с тобой? – в глазах девушки искренняя забота. – Вдруг тебе станет нехорошо? Ты всё-таки еще недостаточно окреп.

– С-сонечка, г-голубушка, д-дело эт-то п-промеж д-д-двух м-мужчин в-вышло. Я б-благодарен теб-бе за за-заботу, но п-поверь, б-барышням в эти м-мужские игры л-лучше не ме-мешаться.

– Игры?

– Н-не с-сердись, ду-душа м-моя, неуд-дачное с-слово уп-потребил.

Целую её в щёчку, а так хочется – в губы. С улыбкой смотрю в глаза берегини. Так бы и утонул в этих омутах. Надеюсь, мы оба уцелеем в этой мясорубке и живыми и здоровыми встретим её финал. Каким бы он ни был.

На улице проливной дождь ненадолго сменился просветлением в облаках. Даже солнышко выглянуло. Хорошо, поверх грязевых хлябей тыловое ведомство удосужилось проложить деревянные тротуары-мостки, так что можно не вязнуть в грязи.

Победа под Ляояном – а что же это, как не победа, если японцы отступили от наших позиций и теперь, по слухам, выстраивают линию обороны не хуже, чем устроил здесь под Ляояном перестраховщик Куропаткин – превратила город из прифронтового в тыловой.

Эх, посмотреть бы на эту линию обороны, сходить в рейд по японским тылам, как в доброе и не такое уж давнее время! А то сдаётся мне – без должной разведки наши наступающие части могут обломать себе зубы о японские укрепления, заграждения из колючей проволоки, долговременные огневые точки и закрытые артиллерийские позиции. Хорошо бы протолкнуть идею рейда Куропаткину сегодня, после награждения.

Замечтался и чуть не впилился под рикшу с важным седоком с золотыми погонами.

– Побле-гися! Беле-гися!!! – визжит босоногий рикша с длинной смоляной косой, торчащей из-под плетёной конусообразной соломенной шляпы.

Еле успеваю отскочить. Рикша проносится мимо, мелькая пятками, катится в его коляске дальше тучный полковник в пенсне, неодобрительно фыркнувший что-то в мою сторону.

Вот и вокзал.

Нахожу заведение графа Игнатьева под вывеской «БУФЕТЪ». Но сперва оказываюсь в обычном станционном буфете – посреди нечистого зала, благоухающего прогорклым жиром, пережаренной едой и прочими неаппетитными запахами, стойка с горячительными напитками и закусками.

У стойки теснятся офицеры, многие из них уже нетрезвы. Густой табачный дым сизыми слоями плавает в воздухе, в гомоне господ офицеров чувствуется какая-то скрытая агрессия.

Где-то здесь должна быть неприметная дверь, если судить по рассказу покойного вольноопределяющегося Канкрина, за которой и прячется игнатьевский буфет.

– Г-господин п-поручик… – деликатно беру за локоть молодого с франтоватыми и блестящими от выпитого усиками поручика, – не под-дскажете, к-как н-найти з-заведение г-графа Иг-гнатьева?

Поручик резко разворачивается, явно намереваясь высказать наглецу, отрывающему его от выпивки, всю бездну своего презрения. Но рот его тут же захлопывается, стоит ему сфокусировать взгляд на моих ротмистрских погонах.

– Виноват, господин ротмистр, – поручик подбирается и пытается даже принять подобающее случаю выражение лица. – Вторая дверь.

Он указывает на неприметную дверь в задней стене буфета.

– П-премного б-благодарен, с-сударь. С к-кем имею ч-честь?

– Поручик Солоницын.

– Рот-тмистр Г-гордеев.

– Тот самый? – В глазах поручика восторг мешается с обожанием. – Господа, здесь ротмистр Гордеев, герой Ляояна.

Нетрезвые офицерские лица разом поворачиваются в мою сторону. От стойки ко мне с двумя рюмками в руке протискивается артиллерийский капитан.

– Господин ротмистр, для нас честь выпить с вами.

– Н-не м-могу от-тказать, г-господа, но т-только од-дну рюм-мку. В-врачи зап-прещают ал-лкоголь. За н-нашу п-победу!

Опрокидываю в себя рюмку, чокнувшись предварительно с капитаном и остальными стоящими поблизости офицерами.

Дружный рёв аккомпанементом. Из объятий еле удаётся вырваться, меня всерьёз собираются качать.

И всё-таки я оказываюсь за дверью заведения Игнатьева. Вот где порядок и чистота. Выскобленные полы, белоснежные скатерти на столах, чистый, в отличие от буфета воздух, всё, как рассказывал Канкрин, земля ему пухом.

В углу спиной к залу обедает какой-то интендантский капитан.

Соколово-Струнина ещё нет.

Присаживаюсь за стол, выуживаю из кармашка кителя часы – минут пять до назначенного времени еще есть.

Подходит штабс-ротмистр с аккуратным пробором в тёмно-русых волосах и с щегольскими усиками. Поверх офицерского мундира на нём белый передник.

Представляюсь:

– Рот-тмистр Г-гордеев… У м-меня че-через п-пять м-минут на-назначена з-здесь в-встреча с ж-журналистом С-соколово-С-струниным. Н-надеюсь, мы ник-кому не по-омешаем?

– Штабс-ротмистр Игнатьев, – кивает он. – Наслышан о вас, господин ротмистр. Конечно, не помешаете. У нас сегодня не аншлаг, сами видите.

Игнатьев обводит жестом помещение. Интендантский капитан настолько поглощён приемом пищи, что даже не обращает на нас внимания.

– Что-то будете заказывать? – интересуется граф на правах радушного хозяина.

Задумываюсь. Должно быть, у графа неплохой вкус. Тем более что он и сам вполне сносный кулинар, как я слышал[18].

– На в-ваше у-усмотрение, ч-ч-что-нибудь д-достаточно лёгкое, н-нам п-предстоит довольно серьезная беседа, а н-не застолье.

– Домашний паштет на гренках и луковый суп в горшочках. Салат?

– П-пожалуй, эт-то лиш-шнее.

– Коньяк, водка? Хотя к такому меню лучше вина. Белого или розового.

– В-вот уж алк-коголь т-точно лиш-шнее. Чаю будет в самый раз.

Открывается дверь, на пороге Соколово-Струнин собственной персоной. Сухо кивает мне, чуть более глубокий кивок достается Игнатьеву.

Смотрим друг на друга, делаю приглашающий жест.

– Як-ков С-семёнович, прошу. Об-бязуюсь д-держать себ-бя в р-руках.

Журналист присаживается за стол. Сажусь и я.

Он внимательно смотрит на меня, ожидая продолжения. Что ж, грамотно. Такая позиция заставляет собеседника первым раскрыть свои карты.

– Як-ков С-семёныч, п-прошу п-принять мои из-звинения з-за ин-нцидент в г-госпитале. Эт-то всё к-контузия.

– Из того, что рассказал о вас господин Гиляровский, рисуется прямо героическая личность. Вызвали огонь на себя, чтобы остановить врага. Погибнуть самому, но уничтожить противника.

Киваю, но молчу. Надо дать визави выговориться.

А тут, кстати, помощник Игнатьева, расторопный малый в белом переднике поверх солдатской гимнастёрки и шаровар, подает на стол паштет на гренках ржаного и ситного хлеба.

– А вы думали, хотят ли ваши подчинённые погибнуть? Под «дружественным огнём» собственных пушек?

Глаза бывшего террориста, а ныне журналиста смотрят на меня не мигая. Хороший вопрос.

– Д-думал, Яков С-семёныч. В-вы с-слыхали п-про «К-кодекс б-бусидо»?

– Нет. А что это?

– П-правила ж-жизни и с-смерти с-самурая. Н-наших н-нынешних п-противников и в-врагов. Т-так вот, п-путь с-самурая – эт-то с-смерть. Д-даже ес-сли с-самурай ж-жив, он в-всё р-равно уж-же м-мёртв. Ес-сли к-каждое утро и к-каждый в-вечер ты б-будешь гот-товить с-себя к с-смерти и с-сможешь жить т-так, б-будто т-ты уж-же ум-мер, т-ты с-станешь п-под-длинным сам-мураем. Н-ничто н-не п-помешает т-твоей ц-цели.

Соколово-Струнин смотрит на меня с интересом. Кажется, мне удалось его зацепить.

– К-когда в-вы, Я-ков С-семёныч, с-стреляли в м-министра, в-вы ж-же от-давали с-себе от-тчёт, ч-что в-вас м-могут п-повесить?

Теперь мой черед смотреть ему прямо в глаза и не мигать.

– Один – ноль, – журналист усмехается. – Я знал свою цель.

– Я т-тоже.

– Я принимаю ваши извинения, – Соколово-Струнин хрустит гренкой с графским паштетом. – Но обычные люди, а их большинство среди солдат, да и офицеров, любят жизнь и не хотят умирать раньше времени.

– В-война во-обще н-неестественное сос-стояние д-для обыч-чного человека. Но б-большую ч-часть с-своей ис-стории челов-вечество в-воюет.

– Тем не менее есть и периоды длительного мира.

– Н-например?

Соколово-Струнин задумывается.

– Скажем, тридцать пять лет мира после Русско-турецкой войны и до нынешней войны с Японией.

– В Ев-вропе, п-пожалуй. Но в к-колониях пос-стоянно кто-то с кем-то воюет. А Л-латинская Ам-мерика? Аз-зия? Ан-нгло-б-бурская в-война, Ам-мерикано-ис-спанская за К-кубу и Ф-филиппины? Яп-поно-к-китайская?

– Но в Европе-то мир?

Ох уж это мне европоцентрическое мышление!

– М-мир – н-не т-только Ев-вропа.

Приносят луковый суп в горшочках.

Боже, какой запах… И вкус… Никогда не думал, что луковый суп может быть настолько… настолько хорош.

– За что вы воюете, господин ротмистр? Какова ваша цель?

– С-сделать всё д-для по-обеды, в-выжить и с-сделать т-так, ч-чтобы в-выжил мак-ксимум м-моих п-подчинённых.

Журналист усмехается, бровь его саркастично ползёт вверх.

– Я напомню, господин ротмистр, что от вашего эскадрона после последнего боя осталось человек пять.

Уел. Неглуп господин террорист, переквалифицировавшийся в журналисты.

– Од-дин – од-дин. Н-но н-никто из н-них не с-склонен б-бросать б-бить вра-ага. Ни ка-зак Бу-будённый, по-отерявший в б-бою г-глаз, ни ес-саул Ск-коропадский, ос-ставшийся с од-дной ру-укой.

– Никакая выносливость, никакая физическая сила, никакая стадность и сплочённость массовой борьбы не могут дать перевеса в эпоху скорострельных малокалиберных ружей, машинных пушек, сложных технических устройств на судах, рассыпного строя в сухопутных сражениях, – говорит Яков Семёныч словно по писаному.

Цитирует, что ли, кого?

– Это в-вы с-сформул-лировали?

– Один социал-демократ. Ленин. Вряд ли вы слышали.

– В-владимир Ул-льянов? С-слышал.

Соколово-Струнин удивленно смотрит на меня, не донеся ложку с супом до рта.

– Даже так… Знакомы с его произведениями?

Не столько с самими произведениями, сколько с его бурной деятельностью по свержению самодержавия в нашей истории и переформатирования России… Но Якову Семёнычу это знать ни к чему.

Отрицательно мотаю головой.

– Ув-вы…

– А вот что пишут англичане в «Таймс»! – Журналист достает из кармана свернутую газету, находит строки, обведённые карандашом, и принимается цитировать: – «Когда пришла война, современная война с её императивным требованием индивидуальной независимости, инициативы и интеллигентности, в русской армии обнаружился их недостаток. Русский солдат, когда он не доведён кровопролитием до брутальности и когда он трезв, является большим, сильным, добрым ребёнком; прекрасным товарищем, но ребёнком. Но направляемый образованным и хорошо обученным офицерским корпусом, ведущим солдат разумно и умело, русский солдат может пойти очень далеко…»

Он отрывает взгляд от текста:

– На то и был расчёт. Куропаткин надеялся на свой офицерский корпус, здесь, под Ляояном тот должен был проявить свои лучшие черты.

– И ч-что н-не так? К-как я в п-понимаю, п-поле б-боя ос-сталось за н-нами?

– Какой ценой? Не будь этой войны, все эти люди могли быть живы: сеять хлеб, строить дома и дороги, продолжать приносить пользу России. Что вообще даёт эта война России? Что мы забыли в Маньчжурии?

– А ч-что заб-были здесь яп-понцы?

Пытаюсь обуздать заикание и читаю Соколово-Струнину целую лекцию о Жёлтороссии.

России нужна мощная база на Дальнем Востоке, если мы хотим в условиях империалистической гонки за территориями и колониями сохранить за собой Тихоокеанское побережье и Восточную Сибирь. Здесь в Маньчжурии можно создать промышленную, продовольственную и транспортную базу, которая позволит России не стать такой же жертвой империалистических акул, как сейчас становятся Корея и Китай.

– Вы определенно читали господина Ульянова. Рассуждаете вполне в его духе. Хотя делаете довольно странные выводы.

Развожу руками.

– В ч-чём же с-странные?

– Вот вы лично что получите в случае победы?

– В с-смысле?

– Ваша жизнь. Как она изменится к лучшему после победы над Японией?

Хороший вопрос. Задумывался ли я над этим? Честно? Нет. Я, как Портос – «дерусь, потому что дерусь».

– Хотя с вами, господин ротмистр, и так всё понятно.

– И ч-что же в-вам п-понятно?

– Очередной чин. Глядишь, так и до генерала недолго выслужиться. Вы до этой войны интересовались здешними местами?

– Н-не так, ч-чтобы особ-бо…

– А что говорить об остальных господах офицерах и, тем более, рядовом и унтер-офицерском составах?

Соколово-Струнин выразительно молчит. Жду от него очередного подвоха. А он смотрит на меня, усмехается глазами.

– П-продолжайте, Як-ков С-семёныч.

– Извольте. В чём задача государства, по-вашему?

С козырей заходит. А в чём?

– Н-ну… об-беспечение б-безопасности п-подданных, з-защита г-границ, с-соблюдение з-законов, п-процветание… ч-чтобы с-соседи ув-важали.

– А мне думается, как и многим товарищам моим, что основная задача государства, чтобы подданным жилось хорошо. Чтобы не голодали, не болели, богатели. Чтобы труд достойно оплачивался, а права уважались. Чтобы жизнь их была для государства ценностью. Чтобы они сами решали, каким будет их настоящее и будущее. Чтобы образование и медицина были доступны не только богатым сословиям, но и последнему бедняку. Разве нет?

– Вы г-говорите п-прямо как с-социалист! – хмыкаю я.

Давно ли мне самому доводилось слышать это слово в мой адрес.

– Я говорю, как современный разумный и просвещенный человек, для кого благо народа – не пустой звук. А у нас семь лет назад провели первую перепись населения. И знаете, сколько грамотных оказалось? Двадцать один процент. Причём, если среди мужчин грамоту знали примерно треть, то среди женщин всего тринадцать процентов.

Вздыхаю. С неграмотностью среди солдат я и сам столкнулся.

– Вы же сами у себя в эскадроне завели что-то вроде курсов по ликвидации безграмотности. Значит, понимаете, что стране нужны читающие и думающие люди, а не просто винтики в государственном механизме. От голода вследствие неурожая в 1891 году по самым скромным подсчётам умер почти миллион человек. Крестьян, хлеборобов – тех, на ком Россия стоит и стоять будет. И это в центральных губерниях страны – самой житнице её. А ведь неурожаи у нас – каждые тринадцать лет. Статистики посчитали. Крестьянский надел на семью сокращается – перед отменой крепостного права средний надел был четыре с половиной десятины, а теперь – три с половиной. Два последних года перед этой войной не было губернии до Урала, чтобы где-то народ не бунтовал. И не от хорошей жизни. Вот о чём должно думать государство, а не о том, как чужой земли прирезать, да своих людишек поубивать. У соседа хотим корову со двора свести, а у самих хлев разваливается и гумно сгорело.

Молчу, постукивая пальцами по столешнице. И ведь не скажешь, что журналист неправ. На пустом месте три революции за двадцать лет не происходят.

Хруст французской булки – это хорошо, а мякина с лебедой и крапивой для крестьянского большинства? А детский труд на фабриках по десять-двенадцать часов? Да и взрослый.

Но ведь и революции не привели к народному счастью. Сколько погибло в гражданской войне, от эпидемий и разборок революционеров с теми же крестьянами и между собой!

– М-мне к-кажется, ч-что в-ваша р-революция не п-панацея. С-сколько н-народу ф-французы п-положили з-за в-время с-своей р-революции и н-наполеоновских в-войн? П-поболее, чем ум-мерло от голода за п-последние г-годы к-королевской в-власти. Я п-призн-наю, ч-что в ваших с-словах м-много резона, н-но в-ваше лек-карство уб-бьёт б-больше л-людей, чем с-сама б-болезнь. П-перемены н-нужны, н-но не т-такой ц-ценой. А в-вы, р-рев-волюционеры, м-между с-собой д-договор-риться н-не м-можете. С-собачитесь п-по л-любому п-поводу. В-вот в-вы м-минис-стра уб-били, а к-кому от э-того л-лучше жить с-стало? К-какой к-крестьянин м-меньше г-голодал?

Теперь очередь Соколово-Струнина задуматься.

– Так кто же победит в этой войне? Мы или японцы?

– Т-тот, у кого х-хватит духу и в-воли к-к п-победе. С-силы п-примерно р-равны. М-мы н-неуд-дачно н-начали, н-но у яп-понцев м-меньше р-ресурсов. Они не в-выд-держат д-длительного п-противостояния.

Журналист допивает чай, вытирает губы салфеткой. И неожиданно достает из кармана небольшой никелированный револьвер. Кладёт между нами на стол.

– Шёл на нашу встречу и думал вызвать вас на дуэль, господин ротмистр. Но я принимаю ваши извинения.

Надо же, как разворачиваются события…

– П-позвольте в-взглян-нуть?

Соколово-Струнин делает приглашающий жест.

Кручу его револьверчик в руках. Французский «Шамело-Делвинь».

– Х-хороший в-выбор.

– Прост, компактен и надёжен. Не сложнее молотка.

Расстаемся мы с Яковом Семёнычем не друзьями, и даже не приятелями, но вполне мирно.

Смотрю на часы – заговорились мы с журналистом, однако. Рискую опоздать в госпиталь.

Оглядываюсь по сторонам и свистом подзываю к себе одного из многочисленных рикш у вокзала. Босоногое такси шлепает голыми пятками, качу по Ляояну, словно фон-барон.

Небольшой шеренгой стоим в госпитальном коридоре все, кто выжил из эскадрона особого назначения, и примкнувший к нам Скоропадский. Только Горощеня всё ещё в палате, по-прежнему без сознания.

Тут же и другие пациенты, на кого просыпался дождь наград.

Куропаткин вместе с наместником Алексеевым медленно идут мимо нас. Командующий останавливается напротив меня.

– Ну-с, господин ротмистр, хотел я вас было под суд за невыполнение приказа, да победителей не судят. Поздравляю святым Владимиром с мечами и золотым оружием за храбрость.

Куропаткин пожимает мне руку и протягивает орден и саблю с золочёным эфесом.

– С-служу ц-царю и Отечеству!

Куропаткин делает шаг к следующему за мной в строю Скоробуту.

В этот момент в коридор быстрым шагом входят Николов и какой-то офицер военной жандармерии – немолодой сутулый штабс-ротмистр.

Не знаю почему, но всеми фибрами души чувствую грядущие неприятности.

Николов смотрит на меня как-то странно.

Они подходят к командующему, военный жандарм что-то негромко говорит Куропаткину и Алексееву, косо поглядывая в мою сторону.

Куропаткин суровеет лицом.

– Ротмистр, только что обнаружено тело Соколово-Струнина. Он убит.

– К-как? Кто же его уб-бил?

В разговор вмешивается жандармский офицер:

– Как кто? Вы и убили, ротмистр? Больше некому.