Сказка-присказка еловая подмазка, елов приснец заломил хвостец, побежал в кустец по пироги, по шанежки, по лук, по чеснок, по рябиновый батог.

В некотором столичном городе жил молодой человек, приехавший из деревни и занимавшийся плотничьей работой и в последнее время сделавшийся мебельщиком. Он прожил здесь лет двенадцать и составил большой капитал.

Этот мебельщик любил ходить в хорошие гостиницы, где весело и хорошо проводил время.

В один прекрасный вечер заказал полторы бутылки разного вина и кой-чего из съедобного на закуску.

В ту же гостиницу пришел золотых дел мастер, ужасно гордый, и, увидав, что мебельщик имел полторы бутылки, он сел против него за стол и заказал целых три бутылки разного вина.

Гордость не позволила золотых дел мастеру равнодушно перенести поступок мебельщика, и он, обратясь к нему, сказал:

— Как ты осмеливаешься богаче меня пировать? Ты мастер работать топором и можешь выработать один рубль в день, а я всячески могу выработать три рубля в день.

А деревянных дел мастер на это ему в ответ:

— Послушайте, добрый человек: трактирный дом вольный, не спрашивает ни бедного, ни богатого, а спрашивает гулянку. У нас же и последняя копейка полетай вверх орлом.

В конце концов у них произошел скандал, и они перебили посуду на столах. Тогда содержатель трактира потребовал полицию, чтобы отправить пьяных буянов для вытрезвления в часть и утром взыскать с них за перебитую ими посуду на столах.

Мастеровые хотя и вытрезвились, но друг против друга в душе питали злобу.

По поводу их виновности в учиненном им скандале и относительно взыскания убытков за перебитую посуду произведено было частным приставом дознание. Но так как пристав был не сердцевед, то, понятно, не мог узнать, кто из них был истинным виновником в происшедшем и от кого надлежало требовать за уничтоженную посуду. А поэтому дело было передано самому полицеймейстеру. Но и полицеймейстер, подобно частному приставу, не мог также добиться правды и установить, кто из них действительный виновник.

От полицеймейстера дело был направлено к самому правителю города, который очень долго тянул это дело, но так же, как и первые два, не мог узнать, кто прав и кто виноват, и в конце концов правитель вынужден был передать это дело для разбора синклиту, чтобы последний — правого оправдал, а виновного обвинил.

Когда собрался синклит, то один из членов его обратился к председателю со словами: «Судить их нужно по изделию».

Председатель подошел сперва к золотых дел мастеру и спросил его:

— Что ты мне можешь сработать?

— Утку с двенадцатью цыплятами. По вашему приказанию я могу пойти в ваш роскошный сад, где находится громадный пруд, и, не дойдя до него, открою золотую шкатулку, из которой вылетит золотая утка и, облетев роскошный сад, опустится в пруд и начнет плавать, из нее выскочат двенадцать цыпленков, которые тоже станут плавать по пруду. Цыплята поплавают, поплавают и соберутся к матери под крылышко. Потом утка спорхнет и улетит опять в шкатулку, а цыплят я сам посажу.

Председатель синклита спросил золотых дел мастера о стоимости его изделия.

— Материал стоит триста рублей, а за работу не спрашиваю, — ответил он ему.

— А сколько времени потребуется вам для изготовления вашего изделия?

— Один месяц.

После этого председатель подошел к деревянных дел мастеру, стоявшему с поблеклым лицом и дрожащими руками, и спросил его.

— А вы что можете сработать?

— Я могу сработать вам воздушного голубя, с которым по вашему приказу явлюсь в ваш роскошный сад, откуда могу подняться на голубе в воздух, подобно птице, и лететь по желанию как вверх, так и вниз, а равно и вдаль, и садиться по разным деревьям вашего сада.

— Сколько стоит нужный для вашего голубя материал? — спросил его председатель.

— Три рубля, — ответил он.

— А сколько времени потребуется вам на работу?

— Один месяц.

Затем мастеровые были отпущены по домам для изготовления своих изделий, с которыми им следовало вновь предстать перед синклитом через один месяц.

По прошествии означенного срока мастеровые явились к председателю и принесли с собой каждый свое изделие. Председатель живо распорядился созвать членов синклита, и когда те собрались все вместе, то председатель предложил синклиту и мастеровым отправиться в сад, где должны были произойти испытание и оценка работ, сделанных мастерами.

Золотых дел мастер как сказал, так в точности и произвел свое изделие. Деревянных же дел мастер, боясь, вероятно, опасного для него сравнения с замечательным искусством своего соперника, весь трясся и, ожидая очереди, стоял с потерянным видом и держал в дрожащих руках небольшой узелок. Председатель кротко подошел к нему и спросил:

— Деревянных дел мастер, выполнили ли вы свое изделие?

— Так точно, — ответил он председателю и упал перед ним на колени.

Когда второй мастер развязал свой узелок, то в нем оказались какие-то мелкие деревянные бруски, причем в некоторые из них были вставлены стальные пружины. Все бруски были занумерованы. Он проворно стал складывать эти бруски один к другому и таким образом живо собрал своего голубя, а затем обратился к председателю с вопросом:

— Куда прикажете лететь — вверх или вдаль?

Тот ответил:

— Поднимись несколько вверх.

Мастер, сидя на своем голубе, нажал одну пружину и — вмиг взвился на воздух. Нажав потом другую пружину, он спустился ниже и полетел вдаль за несколько верст над самым морем. Пролетев так некоторое время, он опять нажал какую-то пружину, и его голубь повернул обратно. Облетев весь сад, голубь, повинуясь управлению мастера, сел на свое место, в компании зрителей.

Председатель синклита (он же и управитель города) и все остальные зрители положительно были поражены виденным, и, конечно, все стали на его сторону. Более всех пришел в восторг от этого изделия сын председателя Ваня, молодой человек лет семнадцати, необыкновенной красоты. Он обратился к своему отцу и сказал:

— Любезнейший мой родитель! Дозвольте этого мастера взять к нам в палаты, чтобы он научил меня делать таких замечательных, как его, воздушных голубей, — это очень дорого стоит для нашего отечества и города, не то что произведение золотых дел мастера; его золотая утка, пригодная только для забавы; а этот голубь может быть очень полезен в том случае, когда во время войны к нашему городу подступит неприятель: я на своем голубе могу наблюдать за каждым шагом врага и могу узнать его расположение и о том, с какой стороны он подходит к нашему городу.

Отец Вани согласился, и деревянных дел мастер поступил в учителя к Ване и переселился в правительские палаты.

Нажал одну пружину и вмиг взвился на воздух (рис. В. Малышева)

Что же касается до решения дела о скандале и побитой посуде, то виновником признан был золотых дел мастер, и синклит постановил: взыскать с него деньги за уничтоженную посуду и самого его заключить на некоторое время в тюрьму.

Ваня очень усердно занялся изучением изготовления воздушных голубей и потому скоро научился этому искусству: он сам сработал такого же голубя, какой ранее сделан был его учителем.

Когда правитель города убедился, что его сын действительно научился столь замечательному искусству, он решил собрать гостей и устроить по сему случаю торжество, во время которого Ваня должен был сделать первый опыт со своей работой и на своем голубе подняться и полететь по воздуху.

Когда все было готово и все приглашенные на пир съехались, правитель пригласил гостей пожаловать в сад и полюбоваться искусством его сына.

Ваня же, подобно своему учителю, предстал перед зрителями с узелком в руках и ожидал приказа отца, чтобы приняться за сборку своего голубя. Когда же отец велел ему приступить к делу, то Ваня тотчас же развязал свой узелок и стал прилаживать один к другому находившиеся в нем нумерованные бруски с вложенными в некоторые из них стальными пружинами. Скоро из брусков образовался голубь, и Ваня спросил отца:

— Куда прикажете лететь — вверх или вдаль?

— Поднимись несколько вверх, как воздушная птица, кругообразно опус тись на землю и сядь на свое место, — ответил ему отец.

Ваня приступил к голубю и, сев на него, прижал одну из пружин. Голубь взвился в воздух и взлетел так высоко, что Ваня лишился от страха настоящего рассудка, и вместо того, чтобы надавить другую пружину, он нажимал ту, которая способствовала полету вверх, и через то продолжал подниматься все выше и выше и скоро скрылся совсем из виду, и сам он также не видел сверху ни своего города, ни земли, ни моря.

Когда же Ваня пришел немного в себя и захотел спуститься вниз, то опять нажал не ту, которую следовало, пружину и вместо спуска быстро понесся вдаль. И таким образом Ваня улетел за тридевять земель в тридесятое государство. Однако, пролетев столь огромное пространство, он в конце концов все-таки научился как следует орудовать своим изделием.

И по прошествии некоторого времени, долетев до одного прекрасного по виду города, он решил здесь спуститься на землю, и, нажав нужную для того пружину, он спустился вниз, прямо на крыльцо к одному из местных купцов. Здесь его взяла полиция и стала производить допрос, чей он, откуда, как его зовут и проч.

В тогдашние времена разных языков не понимали, а потому и Ваня не мог понять, о чем его спрашивали, и на все вопросы он отвечал только:

— Я ничего не знаю.

Его так и прозвали «Незнайкой» и таскали по судам, и все дознавались, чей он и откуда. Наконец его доставили к главному судье того города.

Судья, осмотрев Ваню с головы до ног, понял, что он происходит от знатного рода, о чем свидетельствовало его благородное и красивое лицо, и Ваня был взят судьей в его дом, и ему предоставлено было право беспрепятственно ходить по всему городу; и вместе с тем отдан был приказ, чтобы встречавшиеся с Незнайкой отдавали бы ему честь.

У судьи была единственная дочь юных лет и замечательной красоты. Она находилась в своей опочивальне, которая двумя окнами выходила на улицу, и молодая девушка очень любила часто сидеть под косящатым[55] окном и смотреть на прохожих и проезжих.

Мимо окон судейского дома нередко проходили мужчины, видя которых, дочь судьи сильно волновалась и через то болела, так что в одно прекрасное время отец вынужден был пригласить даже доктора для оказания помощи его дочери. Доктор, осмотрев больную, сообщил отцу о причине болезни:

— Ваша дочь влюбляется в молодых людей и через то сильно волнуется и болеет, — сказал судье доктор.

После этого сообщения судья стал придумывать способ, как бы избавить дочь на будущее время от повторения ее болезни, и скоро он нашел к тому одно подходящее средство: он решил поселить свою дочь в уединенном месте.

Город находился близ взморья; открытое море находилось в пятнадцати верстах. И тут был дикий пролив, посреди которого был скалистый остров, на котором в одном месте рос лес. Вот на этом-то острове судья и устроил для своей дочери светлицу, куда и отправил ее, чтобы, с одной стороны, сохранить ее девичью чистоту и красоту, а с другой — чтобы избавить ее от болезни, которая появлялась у нее через то, что она влюблялась в молодых людей и сильно волновалась.

Незнайка был помещен судьей в своей прежней комнате, и из нее был ясно виден пролив, соединявший открытое море с взморьем.

В один прекрасный вечер Незнайка сидел и смотрел в окно на пролив и покуривал крученую папиросу. Вдруг он заметил в проливе огонь, как бы горела свеча. «Ох! Едят тя мухи, — сказал про себя Незнайка, — то, верно, военные или коммерческие суда идут. Ах, чтобы мне теперь там быть, глядишь — увезли бы меня на родину».

В конце концов он вспомнил про свое изделие, вынул из поддевки узелок, склал своего голубя, затем растворил окно, и, сев на голубя, он полетел прямо на огонь в уверенности, что попадет на корабль…

Но вместо корабля Незнайка прилетел на балкон чертога судейской дочери. Сойдя с голубя, он направился внутрь чертога и, войдя туда, увидел, что на диване под собольим одеялом спит молодая красавица. От крепкого сна обнажились ее белые груди и разгорелись уста.

Не спрося хозяина, Незнайка стал осматривать чертог и закурил крученую папиросу. Потом, подойдя опять к спавшей, он стал всматриваться в ее нежное лицо и белые груди и наконец решился поцеловать ее. Но, поцеловав трижды сонную, он вдруг почувствовал страх и стыд за свой поступок и тотчас же вышел из чертога, сел на своего голубка и полетел обратно к себе домой.

Он решил, что на следующий день полетит пораньше и захватит девушку еще не спящей.

После ухода Незнайки красавица проснулась. Она слышала сквозь сон целования в уста и запах дыма от папиросы, но не могла объяснить себе, что это было: сон, грезы, или же все это в действительности с ней происходило. Она призвала к себе свою гувернантку, которая жила при ней неотлучно, а также всех своих нянюшек и мамушек, которые отцом ее были приставлены для ухода за ней в числе двенадцати человек, и объяснила им свое приключение.

Выслушав свою барышню, старшая мамушка сказала ей:

— Послушай, милая наша барышня, мы ведь не толковательницы снов; да и был это не сон, а грезы, приключившиеся оттого, что уж очень много думаешь о женихах и замужестве.

На другой день после посещения спящей красавицы Незнайка, дождавшись вечера, решил про себя: «Полечу-ка к той красавице пораньше и застану ее еще не спящей и захвачу ее».

А судейская дочка в то время тоже думала про себя: «Подожду ложиться спать, не прилетит ли тот красавец, что вчера меня целовал сонную».

От нечего делать она в ожидании гостя занималась рукоделием и музыкой.

Незнайка достал бруски и, склав голубя, вновь полетел над проливом, направляясь на балкон судейского чертога. Прилетев туда, он застал девушку стоящей на молитве перед каким-то истуканом. Когда же она окончила свою молитву, то немедленно же раскрыла двери и впустила гостя, пригласив его пройти в ее спальню, где она усадила его в богатое раззолоченное кресло, а сама уселась на постель и начала его расспрашивать, чей он и откуда?

— Я из такого-то царства, из такого-то государства и такого-то города правителя сын по имени Ваня.

Девушка, бросив полный страсти взор свой на красавца Ваню, вся замлела от восторга и затем, заключив его в свои нежные объятья, стала горячо целовать, на что тот отвечал ей тем же, нашептывая ей в то же время слова любви.

Так они целовались и обнимались и признавались в нежных чувствах до самой зари. Ранним же утром Незнайка собрался в обратный путь. На прощанье девушка сказала ему:

— Послушай, любезный друг Ваня: покудова ты будешь проживать у моего папаши, прилетай каждую ночь ко мне ночевать.

И с этого времени Незнайка ровно девять месяцев летал по вечерам к своей возлюбленной и оставался ночевать в ее спальне. И в конце концов судейская дочка оказалась беременной. Этого обстоятельства, конечно, нельзя было сохранить в тайне от окружающих, и прислуга стала замечать интересное положение девушки.

Старшая мамушка и нянюшка никак не могла объяснить себе, каким образом ее барышня могла сделаться в тягостях, когда ее невинность так бдительно охраняли все ее окружающие, и притом вот уже семь лет как девушка была поселена здесь ее отцом, и в течение этого времени она не видела даже ни одного мужчины.

Долго думали и гадали нянюшки и мамушки о том, как быть им с этой неожиданностью, и наконец решили идти в город и о случившемся донести своему хозяину, отцу девушки.

Услыхав от нянюшек и мамушек такую неожиданную новость, судья тотчас же собрался и поехал за объяснениями к своей дочери.

Приехав на остров и увидав, что дочь его действительно находится в тягостях, он обратился к ней за объяснением ее поступка и требовал, чтобы она объяснила ему чистосердечно.

Тогда девушка, встав со своего места и поклонившись отцу, начала такую речь:

— Любезнейший папаша! Я дочь ваша, и надо мною ваша воля. Но в моем настоящем положении я нисколько не виновата. Вот уже более семи лет как я не видала ни одного мужчины. Девять же месяцев тому назад в одну прекрасную ночь я сладко спала. И вдруг я увидела, как растворились небеса, и оттуда ко мне слетел небесный ангел, который, войдя в спальню, ходил и курил крученую папиросу, а потом, подойдя ко мне, трижды горячо поцеловал меня. Судите же сами, мой любезный папаша, виновата ли в том, что, несмотря на все меры, принятые вами для ограждения меня от соблазна, я все-таки помимо моей воли была поцелована тем бесцеремонным ангелом и от этого ангельского поцелуя сделалась беременной.

Слушая рассказ своей виноватой дочери, диву давался старый судья, как это так могло случиться, что от поцелуя она могла вдруг забеременеть. И наконец пришел к тому заключению, что от поцелуя этого не случилось бы, а произошло это кой-отчего другого. И вот, чтобы выяснить это темное дело, он назначил стражу для охраны дочернего чертога.

В первую ночь назначены были два унтер-офицера.

Между тем наш Незнайка о готовившейся ему ловушке ничего не знал и не подозревал даже и, по своему обыкновению, как только наступил вечер, достал свое изделие, сготовил его к полету и преспокойно полетел себе в чертог судейской дочери, и, как всегда, спустился на балкон дома. Но здесь его вдруг неожиданно схватил один унтер-офицер за левое плечо, а второй за правую полу кафтана.

Но Ваня не растерялся от неожиданности, и, предчувствуя, что попал в западню и ему грозит неминуемая беда, он живо сообразил, что нужно было ему делать: рванувшись изо всех сил, он вырвался из рук его врагов и, вмиг вскочив на своего голубя, быстро и сильно нажал ту пружину, которая направляла полет вдаль, и в одно мгновение скрылся из глаз обоих караульных.

Однако, к несчастью Вани, в руках одного из унтер-офицеров осталась пола его кафтана, оторвавшаяся в том момент, когда Ваня рванулся что было силы из рук его врагов.

Возвратившись утром в город и представ перед судьей, они объяснили ему все происшедшее ночью у чертога его дочери.

Узнав об этом, судья тотчас же отдал приказ произвести в городе тщательный обыск и задержать того, у кого окажется подходящий кафтан с оторванной правой полой.

Один из слуг судьи, слышавший этот приказ, обратился к своему господину и сказал: «А где-то теперь находится наш Незнайка; уж не его ли это штуки?»

Судья приказал этому слуге сходить в комнату Незнайки и осмотреть его одежду.

Слуга донес судье, что оторванная пола действительно принадлежала Незнайкину кафтану, который висел на гвозде без правой полы.

Судья крайне был возмущен поступком Незнайки и своей родной дочери. Он осудил обоих виновников на смертную казнь.

Но здесь его вдруг неожиданно схватил один унтер-офицер за левое плечо (рис. В. Малышева)

На главной улице города были приготовлены два эшафота и виселицы. Судьей отдан был приказ, чтобы в назначенный для казни день собрались высшие лица города и простой народ для присутствия при казни преступников, дабы знали и видели все, как строго караются беззакония, подобные тому, которое учинено было виновниками.

Вот настал день казни. Собралась масса всякого народа для присутствия при этом печальном событии. Привели преступников. Незнайка обратился к народу и сказал:

— Не жалею я ни молодости, ни своей жизни, ничего я не жалею, кроме одного только своего изделия. Господин судья, — обратился к нему Незнайка, — дозвольте перед последним концом показать вам и всему честному народу, как я летал на своем изделии по воздуху в чертог вашей дочери.

Вся публика, стоявшая тут и слышавшая слова Незнайки, тоже присоединилась к его просьбе и, в свою очередь, также начала просить судью позволить Незнайке полетать по воздуху, а после казни его изделие получить в виде модели ремесленному люду.

Судья подумал и согласился удовлетворить общую народную просьбу. Однако для предосторожности, чтобы Незнайка не вздумал обмануть доверие судьи и не улетел бы совсем, он вызвал вперед из стоявшего тут наряда солдат тридцать самых лучших стрелков и приказал им, чтобы они изготовились к прицелу и при малейшей попытке преступника улететь немедленно же стреляли бы.

После этих мер предосторожности Незнайке приказано было идти к назначенному для полета месту и изготовить своего голубя. Незнайка пошел, а позади него следовала дочь судьи. Как бы желая утереть лицо, Незнайка развернул имевшийся у него в руках носовой платок, из которого выпала на землю маленькая бумажка. Его возлюбленная сразу догадалась, что, наверное, письмо от него; быстро и незаметно для других нагнулась и подняла бумажку, оказавшуюся действительно письмом. В том письме было написано следующее:

«Послушай, любезная дочь судьи и моя милая! По всей вероятности, твой отец захочет узнать, как я летал к тебе в гости. И когда я начну складывать своего голубя, то буду делать это нарочно медленно, а ты будь вблизи меня и готовься также сесть со мною вместе, и, как только получу приказание, куда лететь, и стану окончательно приготовляться к полету, ты быстро ухвати меня за подпазухи[56], и мы вместе вскочим на голубя и улетим, чем избавимся от напрасной смерти».

По прочтении письма девушка стала внимательно следить за каждым шагом ее возлюбленного и выжидала того момента, когда тот будет садиться на голубя.

Между тем Незнайка, не торопясь, собрал своего голубя, и, заметив, что возлюбленная следит за ним и тоже готова к полету, он обратился к судье с вопросом: куда ему лететь? Судья отдал приказание подняться немного вверх и затем сесть на указанное место. Незнайка подошел к голубю, и, прежде чем успели стрелки опомниться, он вместе со своей возлюбленной в одно мгновение очутились на нем, и голубь под влиянием нажатой пружины быстрее вихря взвился вверх, так что оба преступника моментально скрылись из глаз собравшегося народа.

Благодаря столь удачному подъему вверх они оба были теперь спасены от смерти. Незнайка нажал другую пружину, и голубь понесся, как птица, вдаль.

Они летели в отечество Вани.

Уже недалеко от цели их полета они вечером спустились на землю, потому что возлюбленная Вани почувствовала, что ей пришло время родить.

Они спустились на краю одной деревнюшки, в росший мелкий тростник.

На конце деревни в небольшой избушке жили престарелые муж с женой. Ваня зашел к ним в хижину и попросился переночевать у них.

Получив разрешение на ночлег, Ваня обратился к старухе и объяснил ей, что с ним находится беременная жена, которой пришло время родить, и поэтому не может ли она заменить бабушку-повитуху. Старушка успокоила его и сказала, что охотно готова, чем может, помочь его молодой жене.

Он вместе со своей возлюбленной в одно мгновение очутились на нем, и голубь под влиянием нажатой пружины быстрее вихря взвился вверх (рис. В. Малышева)

В ту же ночь возлюбленная Вани благополучно разрешилась от бремени и произвела на свет сына.

Ваня несказанно рад был этому и расцеловал своего новорожденного малютку-сына.

Вскоре же призван был священник, и новорожденный окрещен и назван, как и отец его, — Иваном. Ваня надел на малютку свой нательный крест и, кроме того, повесил на него пятьдесят червонцев.

По прошествии нескольких дней Ваня обратился к старичку-хозяину с просьбой взять к себе на воспитание его сына до двадцатилетнего возраста.

Старик ответил ему, что он рад бы воспитать его сына, но что на это у них нет средств, так как они и сами едва перебиваются и живут в крайней бедности.

На это Ваня сказал ему, чтобы он о средствах на воспитание не заботился, так как он даст ему на это дело две тысячи рублей.

Услышав о такой крупной для деревенского мужичка сумме денег, старик тотчас же выразил полную готовность оставить у себя на воспитание новорожденного малютку, и при этом он обещал Ване, что воспитает ему сына доброго и постарается научить его уму-разуму.

Ваня снял с руки имевшийся у него именной золотой перстень, написал бумагу, а его возлюбленная сняла с себя шелковый пояс, и все это они заделали в пакет. В бумаге написано было, как и где мог бы отыскать их по достижении двадцатилетнего возраста их сын Иван. А в другой пакет сын правителя положил десять тысяч рублей, и, запечатав эти оба пакета, он отдал их старику и сказал ему:

— Храни эти два пакета, как свои два глаза. Когда же нашему сыну наступит двадцать первый год, то отдай ему их оба.

Затем Ваня и его нареченная супруга сердечно распрощались со стариками и со своим малюткой-сыном, и оба вышли из деревни. Дойдя до тростника и взяв там своего спрятанного воздушного голубя, они уселись на него и полетели в родной город Вани. Прибыв туда и спустившись в родительском саду, они сошли с голубя. Свою нареченную невесту Ваня укрыл на время в одном потаенном месте в том же саду, а сам преспокойно направился в родительский дом.

Когда Ваня, войдя в дом, предстал перед изумленными глазами своих родителей, которые отчаялись уже когда-нибудь видеть его и вдруг теперь вновь увидели его в добром здоровье, то они пришли в неописуемый восторг, и радости их не было конца.

Когда же прошли первые порывы обоюдной радости и приветствия, Ваня упал перед ними на колени и сказал:

— Любезные мои родители, прошу я у вас прощения, что, не испросив вашего благословения, я избрал себе невесту, происходящую из такого же богатого и знатного рода, как и мы.

Родители спросили его, где же находится его невеста. Ваня сходил за ней и представил ее родителям. Те ничего не имели против их брака и на радостях тут же изъявили свое согласие и благословили обоих на брачную жизнь.

В скором же времени была пышно отпразднована свадьба Вани с его возлюбленной.

Прошло некоторое время, и престарелые родители Вани умерли. Ваня занял отцовское место и стал теперь сам правителем их города.

Между тем сын Вани, отданный им на воспитание деревенскому мужику, понемногу рос и развивался и, подобно другим деревенским ребятам, занимался одинаковыми с ними забавами и развлечениями; часто ссорился с ними, а иногда обижал их; те с плачем и ревом бежали жаловаться своим матерям. Глупые деревенские бабы выскакивали на улицу, ругали убегавшего мальчугана всякими словами, а более всего обзывали его и кричали ему вслед:

— Ах ты… такой-сякой! Ведь ты подкидыш, бл…ой сын!

Ребенок, конечно, не понимал значения этих слов и потому не придавал им значения и пропускал их мимо ушей.

Но вот мальчику миновало девять лет, и его отдали в школу. Учение маленькому Ване далось хорошо.

В одно прекрасное время ученики были отпущены учителем погулять. И как только выскочили все ребятишки на улицу, тотчас же начали один другого толкать, бросаться снегом и снимать друг у друга с голов шапки и бросать их в сторону.

Ваня был одним из бойких мальчуганов и тоже стал баловать, подобно другим, и снимать с товарищей шапки, которые кидал в сторону.

Ребята, в особенности поменьше Вани, начали плакать, и с досады, желая чем-нибудь отплатить шалуну, они начали дразнить его, подобно своим матерям:

— Ох, ты, выбл…ок, стариковский подкидыш.

Теперь Ваня понимал уже значение этих слов, и поэтому он задумался над ними.

Придя из школы домой, он обратился к своим названым родителям и спросил их:

— Чей я сын? Почему меня ребятишки называют бл…ским сыном, выбл…ком и стариковским подкидышем?

Старики, конечно, сочли преждевременным открыть ему истину и стали, как умели, успокаивать его и разубеждать в справедливости слышанных им слов.

— Ты, Ваня, наш, единокровный и единоутробный наш сын, — говорили ему старики, — а что скверные мальчишки говорят тебе и обзывают такими нехорошими словами, то ты на них не обращай внимания. Ты вот пойдешь в школу, так попримечай: они всегда укоряют друг друга какими-нибудь родительскими уликами и не размышляют о том, есть ли правда в их словах или нет. А мы прожили всю свою жизнь честно и благородно и никому худого никогда не сделали, так за нас тебя и укорить-то нечем.

С этого времени Ваня стал внимательно присматриваться и прислушиваться к обоюдным отношениям своих товарищей и к их словам и брани, которыми они постоянно корили друг друга.

— Ах ты, острожник! — говорит один из них другому.

— А вы — честные люди? У тебя и сейчас мать из-за отца гуляет, — отвечает ему другой.

Такие и подобные им выражения ежедневно слышал маленький Ваня от своих товарищей. И в конце концов он решил в своем уме, что не стоит обращать внимание на ругань глупых и грубых товарищей, а следует пропускать незамеченными их брань и разные клички, так как его стариков — он прекрасно понимал то — никому и не за что упрекнуть в чем-либо худом, потому что они в действительности худого никому не делали и жили честно и благородно.

И Ваня продолжал по-прежнему жить со своими стариками и помогать в работе.

Вот уж минул Ване семнадцатый год, и он из мальчика превратился в красивого и стройного молодого человека. Но все еще он ничего не знал о своем происхождении, так как старики никогда ни слова не обмолвились ему об этом.

Но как ни скрывали старики от Вани тайну его происхождения, однако он узнал об этом.

В одно прекрасное время совершенно случайно в руки Вани попали оба пакета, распечатав которые, он в одном нашел бумагу, написанную его отцом, перстень и пояс, а в другом — десять тысяч рублей. Ваня, не сказав ни слова своим старикам, ночью потихоньку ушел из их дома, предварительно захватив с собой свою находку, т. е. оба пакета.

Однако Ваня не пошел отыскивать своих родителей, а направился в ближайший город и поступил к одному купцу в приказчики. Он не хотел ослушаться родительской воли и явиться к ним моложе двадцати лет, как о том сказано было в написанной отцом бумаге.

Ваня пожил у купца ровно три года, и когда ему наступил двадцать первый год, отправился к своим родителям.

Придя в город, которым управлял его отец, он явился к нему лично и предъявил бумагу, перстень и пояс.

Родители Вани несказанно были рады его приходу и тотчас поселили его у себя в доме вместе с собой.

Вскоре же молодого правителя женили на богатой и знатной девушке, и родители назначили его наследником их богатства.

И стал Иван Иванович благополучно поживать с молодой женой и растить своих деток.