Черти были у Аксиона Парамонова (крестьянина деревни Балахтины Воздвиженской волости). Они родятся из чего-то. Они его-то и мучат: «Давай, — говорят, — работы». Он мучился, коленкам так и притянет к груди. Это было на бисиде[52], годов пятнадцать прошло уж. Он не мог распорядиться; он, значит, опьянел, а они у него работы просили. Пошлет на елке иголки (хвои) считать, а они сосчитают скорехонько; опеть и придут, опеть и просят работы. А опеть пошлет их на осине листья считать, а они скорехонько опеть и сосчитают; на осине-то больше бьются, что-что их листьев меньше, нежели иголок на елке: ветром их сгибает и шевелит. Ну, он потом и отправил их на озеро: «Заливайте, — говорит, — кол» (выше уровня поставленный). Вот они не могли залить-то. Я говорю: «Ведь опеть они скоро сделают и придут». А он говорит: «Нет, уж не скоро придут: пытаться будут сутки-двое». А как опеть придут, он опеть и даст им чурбан осиновый тянуть. Он отсечет его короче на пол-аршина себя (своего роста) и велит им вытянуть с него. Они петаютца сутки, не одни, не могут вытянуть. И опеть просят работы. Он опеть заставит их веревку вить из песку. Опеть сутки-двое петаютца.

Работы требуют (рис. В. Малышева)

Мы видали много раз: он нам казал их (чертей). «Я, — говорит, — сейчас кликну своих ребят, так сейчас и явятся». В избе и на улице видали. Я на веку человек у трех видел эдаких, право страшно: маленькие, востроголовые такие, с кошку-то будут; на двух ногах ходят. (На вопросы: какое лицо у чертей, есть ли рога, копыта? — рассказчик не дал определенного ответа.) Лицо — бог ее знает — я не глядел… ни на какое не похоже лицо… сами голые, черные, руки коротенькие — это вот все равно как у собаки лапа, вот. Я немного и глядел их — страшно было: напустил их целую избу на бисиде; лезут на лавки, на полки, везде. Все девки убежали из избы. Были они (черти) в избе около часа. Все хахали над ним.

В пречистую (престольный праздник) он (Аксиан Парамонов) был пьян, а я-то не пью. А пошли мы тут в другую деревню, ну всего как с версту, ну да в одном поле. А он же сам и говорит: «Смотри-тко, робята, как поросяток-то бежит». А мы знаем, что он уж это сделал. На лугу мы видели маленьких свинок множество, как черных кочек; востроухие все, не пищат, ничего… ушки, как у зайчика, — в одно место сложены. Все опять скоро куда-то девались.

Напустил их целую избу (рис. В. Малышева)

Он (Аксион Парамонов) Богу не молился, не гавливал[53] никогда.

Нашей барыне, Прасковье Николаевне, он давал их (чертей): «Возьми, — говорит, — парочку — самчика и самочку. Тебе, — говорит, — с парой веселее будет». — «Нет, — говорит, — мне одного дай». Одного он не дает. Одного возьмешь, так один и будет, приплоду не будет.

Особенно его (Аксиона Парамонова) донимает кривой (черт), покою не дает, все без дела не может быть, все работы просит.

Возьми, говорит, парочку — самчика и самочку (рис. В. Малышева)

Случается: женщина родит ребенка, и его не могут ни накормить, ни напоить: все просит (есть и пить). Потом человека найдет (знахаря), поворожит — только из зыбки (люлька) одна вода выльется, а в зыбке останется головенька или чурбачок. Да вот в Пушкине (деревня Чуриновской волости) мальчик до десяти годов жил, по караваю зараз хлеба ел. Нашли человека, поворожил — осталась в зыбке одна головенька. Это уж я застал (т. е. я уже существовал на свете), был малолетом (малолетком).