Ехали мы однова, родимый, давненько уж это было, в лес за орехами, а в ту пору орехов уродилось ни в пробор, тьма-тьмущая, ну поехали, приехали в лес, остановились на полянке, распрягли лошадь, а с нами был парнишка, ну мы его, знашь, оставили на телеге, куды ща ему, маненькой был, ну его-то оставили, а сами-то пошли в лес, ну берем эдакту, все ничего, а потом, как вдруг крикнет парнишка-то, и зазивал выстошный голос, мы куды, значит, орехи пошли бросили все, бежим что есть мочи, прибигли, спрашивам, что ты, что ты, а он почти что без памяти, испужался уж больно, я спрашиваю его, что с тобой, Васенька, а он насилу словечушко-то вымолвит, только указывает в лес. А с нами был мужик, он и пошел туды посмотреть поближи, а он (леший), баит, идет по лесу-то наравне с деревьями, косматый весь мужик, знашь, начал постукивать да покрикивать, а он, баит, как заржет: го… го… го… — да ударился в глуши. А тут, знашь, и Васенька-то обошелся да и баит:

— Сижу я, мамка, на телеге-то, орехи погрызываю, а он, — баит, — вышел из лесу-то да прямо на меня, все ближе, косматый, страшный, был все большущий, доколь по лесу-то шел, а как вышел из лесу на поляну — и стал маненьким, с травкой наравне, да все, — баит, — мамка, посмеиватца, а зубы-то у него большущи, и кохти на палцах, ну я, — баит, — и испужался, а вить ежли бы не зазивал Васька, так вить защекотил бы, проклятый.