С незамужней старой девкой Агафьей вот что приключилось. Косила она на пожне: приустала, прилегла отдохнуть, да и проспала до самого вечера. Открыла глаза: батюшки-светы. Ночь близехонько, и кругом ни одной души, все покоса домой убрались. Поднялась, вскинула на плечо косу и побрела в деревню: версты 4 надо было идти. Дошла до лавин, которые через реку были положены. Один берег крутой, высокий, а другой отлогий, в стороне, так саженях в десяти-двенадцати, глубокий омут.
— Иду это я лавами-то, — рассказывала сама Агафья Иванова, — иду и слышу женский голос, будто кто ребенка прибаюкивает. Что такое? Приостановилась; точно, женский голос. Стояла я, стояла на лавинах, то не знаю, что мне делать: домой ли скорее бежать, али попытать, доглядеть, кто там около омута-то байкает. Неужели что со мной подеется. Перекрестилась, пошла назад и пустилась на власть Господню к омуту. А плохо уж видать, стемнелось, иду и молитву читаю. Подошла. Слышу, под крутизной берега женщина тихо да ласково так-то напевает:
Баюки, баюшки,
Во городе желудки,
В Москве калачи,
Как огонь горячи.
Подбег мальчик,
Обжег пальчик,
Побег на базар,
Никому он не сказал;
Только одной бабушке сказал:
Уж ты, бабушка, тутуля,
Не вари кашу крутую!
Вари всмяточку,
Клади в чашечку,
Поминай нашего Кузьму
Подле речки в кусту.
Слышу все до слова, а не видать мне с кручи-то, и опасаюсь к краю-то подойти — ну как оступлюсь да в омут-то я угожу? Вернулась, перешла лавинами и зашла с другого, пологого, берега, чтобы полюбопытствовать, кто эта женщина с ребенком. Только это я немного посравнялась, насупротивку-то мне и видать: сидит у омута нагая женщина с растрепанными черными волосищами и укачивает на коленях тоже голого ребенка. Завидела она меня — бултых с младенцем-то в омут и пропала. Так по мне мороз и посыпал. Водяница это была. Перекрестилась три раза и пошла домой, благополучно добралась, никакого зла мне не сделала водяница.