Жил прежде верстах в 10 от нас богатый мужик. Всего вволю: и хлеба, и скотины. Имел он и немалые деньги и содержал кабак. Раз около полуночи являются в кабак два здоровенных молодца.

— Ну-ка налей, брат, четвертную.

Я прямо из бочки и нацедил ему полную меру и говорю:

— Давай посудину-то.

Взял он четвертную за уши, поднес ко рту, не перекрестился и за один дух высадил. Давай еще. Я опять налил. Другой товарищ поднял и тоже махнул. Крякнули, утершись левой полой, и сказали, что деньги занесут в другой раз.

А я уж и не пристаю к ним. Смекнул, куда дело-то клонит, не простые люди. На другой день в то же самое время явились мои гости и тяпнули уж сразу по полуведерной, а на прощанье сказали:

— Умеешь молчать, дак будешь получать.

А на столбах-то, растарашила ноги, стоит большущий мужик (рис. В. Малышева)

Хватили водки по целому ведру (рис. В. Малышева)

Я уж и то слово об этом никому не пророню. На третью ночь по ведру хватили, подали по целой горсти серебра, не считая. Я тоже не считал, побоялся, да вижу, что с меня будет довольно. И повели речь:

— Ты, мы видим, мужик хороший, вот как будут у вас зимой пастуха наймовать, ты не соглашайся и будь спокоен.

Ладно, думаю. Настал Егорий. Пришел пастух. Я и говорю:

— Не надо мне нынче пастуха, я и без него обойдусь, сам стану своих коров наблюдать.

Вот я кажинное утро и выпускаю коров. Как выйдут со двора, так чуть ли не бегом, все вместе направляются в одну сторону, будто кто ли погоняет; погуляют весь день неизвестно где, а вечером как раз вовремя идут домой. Да такие ли стали сытые, на диво просто: молока стали вдвое больше давать, баба только руками хлопает, а никому ничего не голчит (не говорит), чтобы не попритчилось. Вот уж время и к сенокосу подходит, хочется это мне узнать, где это коровы гуляют. В одно утро я и пошел за ними. Идут прямо, ходко и в стороны не глядят. Версты три уж прошли. Дошли и до барских лугов, которые были огорожены, отвод сам собой растворился, коровы вошли, не бросились прямо на траву, а идут дальше. Забрались они в ложбину. Трава-пырей высокая, густая, а внизу растет ручеек. Славное место. И коров ни с какой стороны не видать. Вдруг подходит ко мне старичок с палкой. На плечах синий кафтан, на голове серая шапка с красненькой верхушечкой. Спрашивает меня таково неласково:

— Это чьи коровы?

Как ахнул да захлопал в ладоши (рис. В. Малышева)

Что делать? Я очень испугался. Сказать «не знаю, чьи», — отберет, пожалуй, если праведный, а сказать «мои» — за потраву взыщет, не сторож ли барский, думаю. А он так-то пристально смотрит на меня, али глаз не спускает. Я и говорю:

— Мои, добрый человек.

— А коли твои, так сам и паси, не хотел дарового пастуха иметь, поищи лучше, я бы на тебя вечно проработал.

Вдруг он отделился от меня, сделался большущим-пребольшущим, наравне с лесом, ахнул, захлопал в ладоши… и коровы понеслись во весь дух к дому. А у меня волосы дыбом.

Вот так, думаю, пастух.