— Таким обыкновенным рассказам не верить, так чему же и верить? Прежде еще не такие дела бывали: ух, только подумаешь, так кожу обдирает.

Ты, дядя Василий, поди, много знаешь страшного-то? Расскажи, пожалуйста.

— Какое много, кое-що знаю.

— Расскажи, Василий Александрович, нам що-нибудь.

— Ну ладно, расскажу вот я про свово родителя, как он мне Святки проводил да с лешим шушукался. Дело было в Святки, на пятый день Рождества Христова я вздумал, гыт, опустить мельницу на Васильев день, христианам муки помолоть. Оделся, гыт (вместо «говорит»), в шубу и пошел. У нас, гыт, в тот вечер была посиденка, робята-то то и кричат, гыт, не ходи, дядя Александр, смотри, леший шапкой по голове помажет. Как это они сказали, я, гыт, и сказал: «Я лешему-то, гыт, сам рога переломаю». А баба, услыша — гыт с печи, що говорит муж-то ее, и молвила, гыт, ему: «Благословесь хошь, Лександр, иди-то, ведь Святки типерь, мало ли що может наблазнить? [14]» Я, гыт, был немножко выпивши, изругал их всех трусами и пошел, гыт, на мельницу. Иду, гыт, себе и в ус не дую, що может поблазнить. Выхожу за деревню и в думушке не думаю що-нибудь нечистое. Подхожу я, гыт, так к бане и только хотел, гыт, пройти, вдруг двери-то в бане как хлопнут, так що вся баня-то и запрыгала. Я и подумал, гыт, это, наверно, банника леший донимает, постой, гыт, я ево выручу, и подошел к бане. Хотел отпереть защевку-то (запор), да не тут-то было, я давай толкать ногою, щобы отворить дверь-то, но тоже, гыт, ничего не мог поделать и уперся из всей силы плечами, дверь трещит, но не отворяется, гыт.

Вдруг я и слышу, що леший-то стонет, погоди, гыт, я тебя уважу, и опять, гыт, давай плечами-то отворять двери-то, опять слышу, леший во как прохрипит, но не поддается. Я, гыт, плюнул да и пошел ужо, гыт, тебе, леший, я шею-то накостыляю. Прихожу, гыт, на мельницу (на столбянку), опустил (вынул из-под колес и машин подставки) ее и покуриваю себе, гыт, как ни в чем не бывало. Вдруг, гыт, слышу, що под мельницею-то кто-то свистит, да так резко, що тебе рожок нашего пастуха Ваньки, куда, гыт, ему еще до этого. Свистит, гыт, это он, леший-то, а я думаю: свисти, я ведь не испугаюсь. Посвистал, посвистал это так, да и замолол. А я думаю, леший-то хайло-то, видно, надорвал.

Давай толкать ногою, чтобы отворить дверь (рис. Л. Злотникова)

На камне Алатыре стоит крест (рис. Л. Злотникова)

Ан и ошибся я, гыт, он это воздуху-то пыхал да пыхал, да как дунет в машины-то мельницы, ну, думаю, леший взялся уж за дело мельничье, так не быть, гыт, добру. А машины-то, гыт, машины как замахают, так що кругу не знать. Ну и полез я с мельницы-то долой, гыт, да и давай отворачивать, так що силушки уж не стало, а мельница все ещо вертится. Ну, думаю, гыт, заохотился, видно, бес-то. Тут-то я припомнил, що от лешего можно отговориться; я давай читать заклятье на лешего: «На море, на океане, на острове Буяне лежит бел-горюч камень Алатырь, на том камне, Алатыре, стоит крест, крестом крест человек родился, крест водрузился, а сатана связался, Бог прославился. Замыкаю свой заговор семьюдесятью семью замками, семьюдесятью семью цепями, бросаю ключи в Океан-море, под бел-горюч камень Алатырь. Кто мудреней меня взыщется, кто перетаскает песок из всего моря, тот освободит лешего». Только що я проговорил, гыт, хайло-то у лешего равно кто глиной замазал, он заскрежетал зубами и давай опять пыхать в себя воздух-то, гыт. А я в то время успел-таки запереть мельницу-то. Ну, теперь, думаю, леший, я с тобой-то хоть в рукопашную пойду. Только, гыт, я это подумал, как вдруг, гыт, леший-то побежал, да как схватит у меня с башки-то шапку, да дери, да дери от меня, так ведь, гыт, и убежал.

«Схватил у меня с головы шапку да деру» (рис. Л. Злотникова)

Прихожу, гыт, я домой, так и ковды[15] увидали, що у меня на башке-то нет шапки, то и спросили меня, гыт: «Где шапка у тебя, дядя Олександро?» — «Леший унес». Все захохотали и умолкли. Я себе лег на печку, да и думаю, гыт: как я-то прозевал, на ко леший шапку унес. Встал я утром, гыт, да и налаживаюсь в город (Вологду) ехать, купить себе новую шапку. У меня опять, гыт, спрашивают: «Куда ты, дядя Олександро, шапку-то девал?» — «Да леший унес, я ведь, гыт, вам говорил». Все стали расспрашивать, как это такая оказия случилась. Ну, гыт, я им рассказал. Я уж решил, що мне не придется больше носить мою шапку. Думаю, леший унес, так отдаст ли назад. Еду, гыт, это я в мясное заговенье к теще барана доедать (обычай), подъезжаю к Бревновскому отводу и вижу, гыт, на отводу-то, гыт, висит моя шапка. Ну, я, гыт, и сказал: «Видно, лешему-то тяжела показалась моя шапка-то?» Взял свою шапочку, надел, гыт, на свою башку и поехал, гыт, к теще барана доедать. Ведь пошутил леший-то, гыт, над шапкой, да отдал. Верно, верно, гыт, люди, ковды що потеряют, то просят черта: черт, черт, черт, поиграй да отдай.

— Неушо это правда, дядя Василий?

— А що мне врать-то? Ведь не деньги брать.

Другие все соглашаются, что это правда. Какой паре он был небоязливой-то, слышатся замечания крестьян.

Привожу подлинный рассказ содержателя Дьяконовской земской станции Николая Николаева Малкова.

«Уже начинало темняться, когда я подъезжал к деревне Дьяконову. Въехав в паскатину[16], я пустил лошадь шагом. На досуге достал кошелек с табаком и стал набивать трубку. Вдруг лошади остановились, я оглянулся, какой-то пьяный мужик держал за подоузд коренника.

— Эй, прохожий человек, что тебе надобно, отваливай! — закричал я на него, подбирая вожжи.

Я всю ночь бредил (рис. Л. Злотникова)

Мужик не отходил. Я рассердился.

— Отваливай же, говорю, нет, держись! — Я огрел мужика кнутом. Послышался какой-то стон — мужик исчез. Вдруг над моей головой послышался страшный шум. Кони зафыркали и шарахнулись в сторону. Я едва не вывалился из саней. В воздухе бешено пронеслась тройка, которой правил тот самый мужик…

Не помню, что было дальше, потому что я тут же лишился памяти. Очнулся лишь на другой день у себя в постели, и жена уверяла, что я всю ночь бредил».