ДВАДЦАТЬ СЕМЬ

Рочестер в костюме-тройке, словно живое воплощение надвигающейся грозы, появляется в дверном проёме, и его чёрные глаза сверкают неистовой, сконцентрированной яростью, которая кажется способной испепелить всё на своём пути. Воздух вокруг него сгущается, становясь тяжёлым и невыносимым для дыхания.

— Ответь мне. Что, чёрт возьми, ты наговорила моей Бланш? — его голос прозвучал негромко, но каждый слог был отточен, как лезвие бритвы, готовое вскрыть плоть.

Я отшатнулась назад, ударившись поясницей о холодную деревянную раму окна, за которым зияла только ночная пустота и долгое, беспощадное падение на острые камни террасы внизу. Спасения не было — лишь стремительное падение в каменные объятия смерти.

В этот момент мимо него, словно призрак, проскользнула сама Бланш. Но это была не та ледяная, самодовольная принцесса — её лицо было разбито, словно хрустальная ваза, упавшая с высоты. Тушь растеклась по щекам чёрными, безобразными ручьями, идеальная причёска рассыпалась, и весь её мир, казалось, рухнул в одно мгновение. Я невольно покачала головой, не в силах понять, что могло так мгновенно разрушить её напускную крепость.

— Расскажи ему о таблетках! — она прошипела, тыча наманикюренным пальцем прямо в моё лицо, и её ноготь едва не задел мою кожу.

У меня перехватило горло, словно его сжала невидимая удавка. Слова, тяжёлые и липкие, будто густая смола, прилипли к нёбу, и я не могла выдавить из себя ни звука, только беззвучно ловила ртом воздух, который не хотел наполнять лёгкие.

— Она сказала, что ты собираешься убить меня из-за моих денег! — голос Бланш сорвался на последнем слове, превратившись в пронзительный, истеричный визг. — Что ты приходишь к ней в комнату каждую ночь и выкрикиваешь её имя, как собака!

Тёмный, всевидящий взгляд Рочестера устремился на меня с хирургической, леденящей душу точностью. До этого в моей жизни были мужчины, которые хотели причинить боль, которые получали от этого удовольствие, но это было иное — это был взгляд человека, который уже просчитал каждый возможный вариант, каждый шаг, каждую кость в моём теле, который точно знал, как заставить меня исчезнуть без следа, чтобы от меня не осталось даже воспоминания.

— Зачем тебе понадобилось выдумывать такую очевидную, такую жалкую ложь? — в его голосе звучало спокойствие, то самое ледяное, мертвенное спокойствие, которое всегда предшествует настоящему, неконтролируемому насилию.

Я попыталась пошевелить челюстью, но из горла вырвался лишь сухой, хриплый звук, похожий на предсмертный хрип. Когда я облизала пересохшие губы, то ощутила на них только медный, отвратительный привкус страха.

— Я... я просто... — начала я, но голос предательски оборвался.

— Бедняжка набросилась на тебя с самого первого дня, не так ли, мисс Берлингтон? — его голос стал ровным, рассудительным, почти отеческим, и именно этот ужасающе спокойный тон заставлял самую чудовищную ложь звучать как неоспоримую истину, как святое евангелие.

Я снова замотала головой, отчаянно желая всё отрицать, выкричать правду, но чистый, животный ужас сжимал моё горло стальным обручем, не позволяя издать ни звука.

На лестнице за спиной Рочестера раздались новые, торопливые шаги. Друзья Бланш ворвались в мою каморку, как стая стервятников, почуявших запах смерти и слетевшихся к ещё тёплому трупу на обочине дороги. Розовые волосы, кожаное пальто, блестящие от любопытства глаза — все они уставились на меня, будто я была самым увлекательным вечерним развлечением, спектаклем, который разыгрывался специально для них.

— Что здесь происходит? — спросила Розоволосая, и её рука уже потянулась к телефону, чтобы запечатлеть мой позор, моё падение.

Рочестер, не отрывая от меня взгляда, обнял Бланш за талию и притянул к себе, прижав к своей груди, как дорогую, хрупкую вещь, которую нужно защитить.

— Наша маленькая служанка, кажется, позволила себе слишком много, — произнёс он с лёгкой, почти сожалеющей улыбкой. — Распространяет грязные слухи. Некоторым людям, видимо, очень сложно смириться с тем, что им говорят «нет». Особенно когда они сами так отчаянно этого хотят.

— А теперь она ещё и угрожает мне! — завизжала Бланш, прижимаясь к нему, как испуганный ребёнок. — Говорит, что ты подменил мои таблетки! Что хочешь меня убить!

От этого вопиющего, чудовищного предательства у меня свело желудок мучительной судорогой, а позвоночник выгнулся неестественной дугой. Я хотела помочь этой глупой, напыщенной суке. Впервые за долгие годы попыталась сделать что-то хоть отдалённо похожее на правильный поступок, и это обернулось против меня с такой силой, что мир вокруг поплыл и закружился. Внезапно я снова оказалась в том пентхаусе, где Гил стоял у меня за спиной, а его начальственный, неумолимый взгляд впивался мне в затылок, словно ледяное лезвие.

Одна из женщин, с тщательно уложенными волосами и пустыми глазами, ахнула, прикрыв рот изящной ладонью.

— Когда же эти… существа из низших слоёв общества наконец поймут своё место? — прозвучал её сладкий, ядовитый голос.

Остальные её подруги, словно по команде, сделали шаг вперёд, сомкнув вокруг меня кольцо. Их взгляды, полные холодного любопытства и презрения, впивались в мою кожу.

Я снова перевела взгляд на Рочестера, который в этот момент наклонился и поцеловал Бланш в висок, его губы прикоснулись к её коже с показной, театральной нежностью.

— Я бы никогда не причинил тебе боли, любовь моя, — прошептал он, и его слова прозвучали так искренне, так проникновенно, что мне самой на мгновение показалось, будто я всё выдумала. — Ты для меня всё. Ты — свет, который разогнал тьму в моей жизни.

Мне хотелось закричать, встряхнуть Бланш, заставить её открыть глаза и увидеть, как ловко он манипулирует ею, как превращает её в послушную марионетку в своих руках. Но она слишком отчаянно, слишком слепо верила в эту красивую, сладкую фантазию, чтобы усомниться в ней даже на миг. Она смотрела в его тёмные, бездонные глаза и растворялась в них, словно он был не человеком, а солнцем, вокруг которого вращалась вся её вселенная.

— Ты… ты это серьёзно? — прошептала она, и в её голосе снова прозвучала та самая неуверенность, которую он так мастерски породил.

Он подарил ей холодную, отстранённую улыбку, которая больше походила на гримасу, на маску, надетую для публики.

— Ты завладела не только моим сердцем, но и моей душой, — сказал он, и его пальцы нежно провели по её щеке. — Если бы у тебя оставались какие-то сомнения в моей преданности, я бы хотел, чтобы ты вырвала их с корнем прямо сейчас. Чтобы больше ничего не стояло между нами.

— Эдвард... — прошептала она, и это имя прозвучало как молитва, как заклинание, заставляющее проглотить всю ложь, всю отраву.

И тогда он опустился на одно колено прямо на грязном полу моей спальни, не обращая внимания на пыль и хлам, и взял её руки в свои. Его движение было таким театральным, таким рассчитанным, что у меня снова свело желудок.

— Выходи за меня замуж. Сегодня же. Прямо сейчас, — его голос прозвучал низко и страстно. — Давай разбудим отца Генри. Я не могу ждать ни дня, ни часа, ни секунды больше. Я должен назвать тебя своей женой.

Комната вокруг меня завертелась, как на дешёвом карнавальном аттракционе, земля ушла из-под ног. Всё происходило слишком быстро, слишком нереально. Неужели она может верить в эту очевидную, пафосную чушь? Неужели её разум настолько ослеплён?

— Да! — выдохнула Бланш, и её лицо озарилось лихорадочным, почти безумным восторгом. — Да, да, да!

Внезапно я снова оказалась в той убогой, пропахшей дешёвым пивом и потом комнате, смотрю сверху вниз на бледное, испуганное лицо Каллахана. Мои пальцы дрожали, сжимая шприц, а дыхание Гила было горячим и влажным у меня затылка, его шёпот, полный лживых обещаний и скрытых угроз, заползал в уши. «Либо ты, либо он. Если откажешься — умрёшь сама». И тогда, с тихим всхлипом, я вонзила иглу в вену, пульсирующую между его пальцами.

Из ниоткуда пришла пощечина — не физическая, а внутренняя, резкий толчок, заставивший меня вернуться в настоящее. Я моргнула и увидела перед собой лицо Бланш, искажённое уже не страхом, а чистым, беспримесным презрением.

— Как ты посмела? — прошипела она, и её голос стал холодным и острым, как лезвие. — Как ты посмела пытаться отравить меня, чтобы заполучить его? Это покушение на убийство. Я сейчас же звонку в полицию.

Паническая, дикая тревога ударила мне в грудь, сжимая лёгкие. Она не может. Она не должна. Я отступила ещё на шаг, бросив взгляд на Рочестера. На его лице на мгновение мелькнула неподдельная паника, маска идеального жениха сползла, обнажив что-то животное и испуганное. Но почти мгновенно он взял себя в руки, разгладил черты лица и поднялся с колен.

Его рука легла на плечо Бланш, его губы снова приблизились к её уху.

— Забудь о ней, дорогая, — прошептал он, и в его голосе снова зазвучали те сладкие, убаюкивающие нотки. — Сегодняшний вечер должен быть посвящён только нам. Нашему будущему. Не позволяй этому… существу испортить его.

Она повернулась к нему, и в её глазах плескалась уже не мольба, а требовательная, капризная решимость.

— Ей не сойдёт с рук угроза моей жизни, Эдвард. Я не позволю.

Рочестер погладил её по щеке, и его движение было таким нежным, таким любящим, что меня снова затошнило.

— Наверное, это была просто неудачная фигура речи, глупость, — сказал он, улыбаясь. — Она пыталась напугать тебя, не более того.

— Если ты с ней не разберёшься, — Бланш вдруг топнула ногой, как избалованный ребёнок, — я сейчас же утоплюсь в пруду! Клянусь!

У меня отвисла челюсть, и я невольно издала короткий, хриплый звук, полный неверия и отвращения. Остальные гости, однако, лишь закивали, словно её истеричная угроза самоубийства была совершенно разумной и обоснованной реакцией. Все взгляды снова устремились на меня, обвиняющие, осуждающие, будто это я угрожал засунуть её голову под воду, а не она сама выдумывала театральные жесты.

— Позволь мне разобраться с этим позже, — сказал Рочестер, и в его голосе прозвучала лёгкая усталость, как у взрослого, успокаивающего капризного ребёнка. — После нашей свадьбы. Я обещаю.

Но она уже выскользнула из-под его руки, её глаза горели самодовольным торжеством. Рочестер вздохнул, и это был звук человека, принявшего неприятное, но необходимое решение. Он отпустил её плечо и направился ко мне. Его движение было плавным, грациозным и бесконечно опасным — движение хищника, который уже выбрал жертву и теперь неспешно приближается к ней, чтобы нанести решающий удар.

— Подожди! — я выставила вперёд ладони, беспомощный жест защиты, но он уже схватил меня за бицепс.

Его хватка была железной, неумолимой. Пальцы впились в мою плоть, сжимая её до тех пор, пока под кожей не заныла острая боль, а дыхание перехватило.

— Пойдём, — сказал он тихо, только для меня. — Нам нужно поговорить. Наедине.

И он потащил меня к двери, не как человека, а как мешок с мусором, как нечто бесформенное и не имеющее значения. Стая стервятников-гостей расступилась, образовав живой коридор, и их взгляды провожали меня с холодным, почти научным любопытством, будто они наблюдали за тем, как выносят биологический отход, который вот-вот утилизируют.

— Не делай этого, — всхлипнула я, и мой голос прозвучал жалко и слабо даже в моих ушах. Я смотрела на его красивый, бесстрастный профиль и в который уже раз жалела, что не заткнула рот, не проглотила все свои подозрения, не сделала вид, что ничего не видела. — Пожалуйста.

Кто-то из гостей фыркнул, короткий, презрительный звук, будто уже вынес мне окончательный приговор и теперь лишь ждал его исполнения.

Рочестер тащил меня по длинному, тёмному коридору, вниз по широкой лестнице, мимо портретов давно умерших аристократов, написанных маслом, — их пустые, безжизненные глаза, казалось, следили за моим унизительным шествием. У меня подкосились ноги, колени внезапно стали ватными, и я чуть не рухнула вперёд, но его железная хватка не позволила мне упасть, лишь дёрнула вверх, заставив вскрикнуть от боли. Я отчаянно желала, чтобы это прекратилось, чтобы всё это оказалось страшным сном, но холодное прикосновение его пальцев, впивающихся в мою кожу, было ужасающе реальным.

На меня навалилось странное, почти болезненное оцепенение, которое не отпускало до самого конца этого кошмарного пути. Отчасти это было неверие, отчасти — знакомая, глубоко засевшая в подкорке травма. Первые два десятка лет своей жизни я провела в том, что меня вытаскивали из комнат, из домов, из жизни жестокие мужчины, которые считали меня своей собственностью. Я сбежала, я убивала, я сжигала свои следы не для того, чтобы в конце концов снова оказаться в этой роли — беспомощной, униженной, ведомой на заклание.

На улице холодный ночной воздух ударил мне в лицо, обжигая разгорячённую кожу. Я моргнула, и мир вокруг постепенно пришёл в фокус. Задний двор, залитый слепящим светом прожекторов, которые выхватывали из темноты ухоженные клумбы, скульптуры и дальние деревья. Свет был таким ярким, таким безжалостным, что на мгновение вернул меня в настоящее, заставил осознать весь ужас происходящего.

Я оглянулась через плечо. Остальные гости ещё не вышли, задержавшись в доме, и этим коротким моментом относительной уединённости я попыталась воспользоваться.

— Я ничего такого не говорила, — прошептала я, и мои слова прозвучали жалкой, беспомощной ложью даже для меня самой. — Ты должен мне поверить. Она всё выдумала, она…

Тишина. Единственным ответом было то, что его хватка на моей руке внезапно усилилась до невыносимой, до онемения, до ощущения, что кости вот-вот треснут.

— Разве ты не хочешь, чтобы мы были вместе? — я попыталась говорить шёпотом, но голос срывался на хриплые, отчаянные всхлипы. — Пожалуйста. Я ничего не скажу. Я буду молчать. Мы можем… мы можем быть здесь только вдвоем, я обещаю…

В этот момент дверь позади нас снова открылась, и на крыльцо вышли остальные — Бланш, её подруги, все они смотрели на нас с холодным, отстранённым любопытством.

Губы Рочестера исказились в гримасе абсолютного, неподдельного отвращения. Он посмотрел на меня так, будто я была чем-то мерзким, насекомым, которое осмелилось коснуться его.

— Ни на секунду не думай, — произнёс он громко, чётко, чтобы слышали все, — что я мог бы предпочесть тебя своей возлюбленной, своей невесте Бланш. Ты — ничто. Пыль.

— Верно, — прошипела Бланш у меня за спиной, и в её голосе звучало торжествующее, мелкое злорадство.

Мои плечи бессильно опустились. Поражение накрыло меня тяжёлой, тёмной волной, выбив из лёгких последний воздух. Всё. Это конец. Я сейчас умру. Здесь, во дворе этого проклятого поместья, под холодными, равнодушными звёздами.

Он продолжил тащить меня, уже не обращая внимания на моё сопротивление, которое становилось всё слабее. Мы миновали ухоженные сады, прошли через фруктовый сад, где скелетообразные ветви старых яблонь тянулись к небу, как костлявые пальцы. Листва по бокам узкой тропинки сомкнулась над нами, образуя зелёный, почти непроницаемый туннель, похожий на длинную, естественную могилу.

И тогда сквозь деревья показался коттедж. Небольшой, полуразрушенный, почти полностью скрытый зарослями дикой ежевики и запустения. Его окна были чёрными, пустыми глазницами, а из покосившегося дверного проёма доносился тяжёлый, сладковато-гнилостный запах сырости, плесени и чего-то мёртвого.

Рочестер остановился перед дверью, достал из кармана длинный, старомодный железный ключ и с усилием, со скрежетом, похожим на звук ломающихся костей, повернул его в заржавевшем замке.

— Заходи, — сказал он коротко, распахнув дверь, которая жалобно заскрипела на петлях.

Я упиралась ногами в землю, отчаянно цепляясь за последние крупицы сопротивления, и мотала головой, как сумасшедшая.

— Нет. Пожалуйста. Я исчезну. Сегодня же ночью. Тебе больше никогда не придётся обо мне думать, я клянусь!

Он не стал ничего говорить. Просто толкнул меня в сторону тёмного, зияющего входа. Я споткнулась о высокий порог, едва удержавшись на ногах, и схватилась за скользкую от сырости и плесени стену. Дверь захлопнулась за моей спиной с глухим, окончательным звуком, похожим на то, как закрывается крышка гроба. Ключ снова повернулся в замке, щёлкнув, а его шаги стали удаляться, растворяясь в ночной тишине.

Я бросилась к двери, начала колотить в неё кулаками, царапать ногтями по шершавой древесине.

— Выпусти меня! Выпусти, чёрт тебя дери!

Никто не ответил. Даже Бланш и её подруги не злорадствовали теперь — они, казалось, уже забыли обо мне, ушли обратно в свой мир шампанского и лжи. Эти ублюдки просто оставили меня здесь. Оставили гнить в этой сырой, тёмной дыре.

Я медленно повернулась, и каждый волосок на моём теле встал дыбом от леденящего ужаса и полного, беспросветного одиночества. Что, чёрт возьми, мне теперь делать? Куда идти? Как выжить?

Где-то в глубине коттеджа, в темноте, с монотонной, неумолимой регулярностью капала вода. Этот звук — кап-кап-кап — был похож на тиканье метронома, отсчитывающего последние секунды, часы, дни моей жизни.

Сколько раз за моё жалкое, несчастное существование папа или брат Мэтью тащили меня в сарай, в подвал, в тёмный чулан, чтобы я «дождалась своего наказания»? Я сбилась со счёта. И в прошлый раз, когда мне удалось вырваться, я поклялась себе, что больше никогда не позволю запихнуть себя в клетку. Никогда.

В полной, почти осязаемой темноте я начала шарпать руками по стенам, нащупывая хоть что-то, что могло бы стать оружием, инструментом, надеждой. Мои пальцы скользили по толстому слою пыли, цеплялись за липкие паутины, натыкались на вещи, которые я не решалась опознать на ощупь. Камин, полностью покрытый густой, как войлок, паутиной. Груду старых, пожелтевших газет, которые рассыпались в труху от моего прикосновения. Деревянный ящик, набитый пропитанными чем-то маслянистым и горючим тряпками. Помятую канистру, от которой исходил резкий, химический запах промышленного растворителя.

Потом я наткнулась на стол. Мои пальцы скользнули по его шершавой поверхности и наткнулись на небольшую картонную коробку, которая на ощупь оказалась коробком спичек.

Огонь.

Это был мой выход. Единственный выход.

Я должна была сжечь это место дотла. Превратить эту хижину в огромный погребальный костёр, который осветит ночное небо и привлечёт внимание, любое внимание. Это будет не в первый раз. Потом, в хаосе и панике, я могла бы попытаться добраться до лимузина, завести его и умчаться прочь, а если не получится — направить его с обрыва, чтобы разбиться вместе с этой проклятой машиной и, возможно, увлечь за собой в небытие всё это поместье.

Но они уехали. Они уехали праздновать свадьбу. Единственный, кому я причиню боль этим пожаром, буду я сама. Я умру здесь, одна, в агонии, и никто даже не узнает.

Я медленно сползла на сырой, холодный земляной пол, прислонившись спиной к скользкой, покрытой плесенью стене. Что дальше? Тюрьма? Но даже если на бутылке с таблетками Бланш и остались мои отпечатки пальцев, там наверняка будут и его. Он не станет рисковать своим драгоценным наследством, своей новой, шикарной жизнью, чтобы подставить меня. Он найдёт другой способ. Может, страховую выплату на случай смерти жены, которую он, скорее всего, уже оформил.

Что же тогда остаётся? Неглубокая, безымянная могила где-то в глубине этого проклятого леса? Тело, которое никогда не найдут?

Я провела остаток ночи, методично обыскивая каждый уголок коттеджа в поисках оружия. Любого средства самозащиты. Потому что я знала — они вернутся. И когда они придут за мной, я буду готова. Я не умру, как загнанное животное. Я буду сражаться.

###

Несколько часов спустя серый, безрадостный свет раннего утра начал пробиваться сквозь разбитые, запылённые стёкла окон. И тогда я услышала звук — хруст гравия под ногами. Не одной пары, а двух.

Моё сердце, уже уставшее от страха, снова начало бешено колотиться, выбивая в груди судорожную, неровную дробь. Я вскочила на ноги и отступила к камину, сжимая в потных ладонях тяжёлый, ржавый фонарь, который нашла среди хлама.

Это было оно. Время сражаться.

Ключ с противным, скрежещущим звуком, похожим на скрежет ногтей по грифельной доске, повернулся в замке. Дверь распахнулась.

На пороге стоял Рочестер, одетый в свежий, безупречный костюм, и обнимал за талию Бланш. На ней было короткое, вызывающе белое платье, которое едва прикрывало её бёдра, а волосы были убраны назад и украшены мелкими белыми цветами «дыхания ребёнка», как в какой-то дешёвой, наивной пляжной свадебной фантазии. Она цеплялась за его руку, и на её пальце сверкало новое, огромное обручальное кольцо, бросая в полумрак коттеджа крошечные, ядовитые блики.

Эта сука выглядела как невеста из глянцевого журнала — вся такая победоносная, сияющая и фальшиво невинная. Как будто она только что выиграла в какую-то игру, правила которой мне никогда не объясняли, а призом в которой была моя жизнь.

У меня раздулись ноздри от ярости и отвращения. Они действительно это сделали. Поженились посреди ночи, пока я гнила в этой дыре, в ожидании смерти.

— Мы с Бланш уезжаем, — произнёс Рочестер холодным, бесстрастным тоном человека, отдающего распоряжение прислуге. — На неделю. У тебя есть ровно семь дней, чтобы привести себя в порядок, собрать свои жалкие пожитки и навсегда освободить мой дом. В противном случае, по возвращении, я вызову полицию и передам тебя им вместе со всеми доказательствами твоей… неадекватности.

У меня отвисла челюсть. Я не могла поверить в то, что слышу. Как, чёрт возьми, ему удалось убедить её просто отпустить меня? Какие яды, какие обещания он влил в её уши, пока они праздновали свою свадьбу?

Они развернулись, не дожидаясь ответа, и ушли, оставив меня стоять на пороге этой сырой, тёмной могилы и смотреть, как моё несостоявшееся убийство, мой смертный приговор, растворяется в холодном утреннем тумане, уступая место новому, ещё более неопределённому будущему.

Семь дней. Семь дней на то, чтобы понять, в каком направлении бежать, чтобы найти хоть какую-то лазейку, хоть какую-то надежду.

Но я дышала. Моё сердце всё ещё билось в груди, пусть и неровно, пусть и со сбоями. Вопреки всем ожиданиям, вопреки всем планам, я всё ещё была жива.

Пока этого было достаточно. Пока это было всё, что у меня оставалось.