ГЛАВА 40

СЕРАФИНА

Ошибка?

ОШИБКА?

Секс был частью нашей договоренности. Почему, черт возьми, Лерой вдруг передумал?

Утром он подарил мне самый романтичный подарок на свете: Хулио Катания, связанного так туго, что тот даже пикнуть не мог, готового расплачиваться за свои грехи. Лерой выложил передо мной целый набор инструментов и коробку новеньких, блестящих ножей. Убить Хулио должно было стать частью моей тренировки. Он был демоном, которого мне нужно было уничтожить, чтобы привести голову в порядок. Я выполнила задание идеально. Я заслужила награду.

Поцелуя я не просила, но он сам дал мне его. Сам нарушил свое же правило, шептал мне ласковые слова, подарил удовольствие, о котором даже не подозревала, что оно бывает. Называл меня красивой, чуть ли не сказал, что я для него особенная, а когда я развалилась на куски под его языком и захотела большего, он просто сказал «нет».

И никакого внятного объяснения. Границы, которые он сам переступил, он даже не попытался обсудить заново. Никаких извинений. Просто «я ошибся». Все это дерьмо про «подожди меня» — просто способ оттянуть время.

А теперь он вообще исчез из квартиры и оставил меня одну вариться в собственном унижении.

Кожа чешется так, будто хлопковые простыни — наждачка, а одежда — те самые веревки, которыми Грегор и Самсон держали меня связанной.

Поэтому я сижу в его шелковых простынях, прислонившись спиной к его шелковой подушке.

Хочу кричать, но кричать не на кого. Хочу резать все подряд, но Лерой спрятал ножи. Вместо этого рисую все, что сделала бы с ним, если бы подвернулся шанс.

На первом рисунке он стоит на коленях в душе, но из душа льется кровь. После того как он вылизал меня, я перерезала ему горло, и кровь стекает по его рельефной груди, на мои ступни, закручиваясь в сток.

На втором он стоит в душе, эрекция направлена прямо мне в рот. Я обматываю его член и яйца желтой сантиметровой лентой, потом открываю рот — и там ряды острых, как у акулы, зубов. Он плачет толстыми синими слезами, из речевого облачка вырывается мольба о пощаде. Мой раздвоенный змеиный язык высовывается и слизывает белые капли, стекающие с его головки.

На последнем рисунке Лерой лежит на кровати с четырьмя резными столбиками, руки привязаны к ним. Он, конечно, голый и член стоит как кол. Я иду к нему с молотком-гвоздодером в руке и предлагаю выбирать: либо он меня любит, либо я проделаю ему новую дырку в теле.

Самый последний портрет — это я на троне, светлые волосы уложены короной, Лерой на коленях целует мне пальцы ног. Раскрашивать я его уже не стала, глаза сами закрываются. Человек может злиться ограниченное количество часов подряд. К тому же красная ручка высохла. Вытекла, как те мужчины, которых я убила.

Я всего-то хотела извинений и нормального объяснения. Это что, слишком много?

Лерой придумывает правила на ходу, а я не успеваю за ними угнаться. То он теплый, то ледяной, то хочет меня до дрожи, то отстраненный, как чужой. Месть и без того тяжелая ноша, а тут еще его капризы разгадывать.

Я прячу блокнот под подушку, сползаю ниже по простыне и закрываю глаза. Злость немного притупилась, теперь можно спать.

Убийство Хулио сняло с души огромный груз. Впервые кажется, что я действительно двигаюсь вперед, хотя список тех, кого хочу убить, вырос еще на одного. Завтра спрошу у Лероя, что мы будем делать с Самсоном.

Самсон где-то там, ищет меня. Теперь нет ни Грегора, который бы его осаживал, ни отца, который грозил бы переломать ему кости за порчу «товара». Самсон может сделать со мной все, что всегда хотел, и никто его не остановит.

Поэтому его нужно убить первым.

Я проваливаюсь в сон, а мозг все еще прокручивает первое убийство во имя мести. Один готов. Осталось четверо.

Их лица проплывают перед глазами. Лицо Хулио — красное, искаженное агонией. Охранники, напавшие на маму, все в одинаковых самодовольных масках.

Они обступают ее, улюлюкают, пока ее прижимают к столу и насилуют. Папа стоит с другой стороны, держит ее лицо в своих огромных ладонях и орет, что она шлюха и изменница.

Я дрожу за дверью его кабинета, не в силах отвести взгляд от мамы. Разве папа не видит, что ее насилуют? Я бросаюсь вперед, чтобы остановить их, но на пути лежит труп Рафаэля.

Из перерезанного горла все еще сочится кровь. Он смотрит на меня и хрипит: — Помоги ей.

Красная жижа поднимается с пола, обволакивает мои босые ступни и приклеивает их к месту. Я не могу двинуться ни вперед, ни назад. Даже глаза не могу закрыть.

Папа подзывает мужчину с черным хвостом на затылке. Тот переворачивает маму на живот и входит в нее одним толчком. За ним стоит Хулио, но никто не замечает, как из раны на его животе вытекает кровь.

Я поворачиваюсь к папе, но это уже не тот отец, которого я знала. Раньше он называл нас с мамой своими принцессами и говорил, что ради нас и работает как проклятый. А теперь он чудовище, которое приказывает своим людям: «Жестче, глубже, быстрее».

Мама снова кричит, и папа велит кудрявому заткнуть ей рот. Я вырываюсь, ноги сами несут меня прочь от этой сцены, по коридору. На повороте меня хватают за плечи огромные руки, и я ору.

Это сон. Это сон.

— Проснись, — кричит голос. — Это сон!

Бездонные черные глаза смотрят прямо в мои, от их силы по спине бегут мурашки. Я поднимаю руки, хочу выцарапать ему глаза, но он слишком быстрый, слишком сильный. Через секунду он уже прижимает меня к шелковым простыням и кричит, чтобы я проснулась.

Проходит несколько ударов сердца, прежде чем мозг догоняет, что уже не сплю.

— Лерой? — хриплю я.

Он притягивает меня к своей груди.

— Тебе снился кошмар.

Я отстраняюсь, он подпирает меня сбоку. Оглядываю темную комнату: сердце все еще колотится так, что заглушает гул крови в ушах.

— Ох, — выдыхаю я прерывисто.

Лерой отодвигается и смотрит на меня сверху вниз с другого края кровати.

— Ты в порядке?

— Мне приснилось, как я в последний раз видела маму, — шепчу я. — Вс…очень реально.

Он делает длинный выдох.

— Из-за того, что я позволил тебе встретиться с Хулио Катания?

— Нет. Может быть. Не знаю. — Я переползаю к нему через матрас и прижимаюсь к его большому телу, пытаясь убедить себя, что это был всего лишь сон. — Увидеть его утром… всплыло много деталей, которые я забыла.

Лерой обхватывает меня за плечи и притягивает еще ближе.

— Хочешь рассказать?

— Нет.

— Переформулирую, — тихо говорит он. — Тебе нужно рассказать.

— Зачем? — Я отстраняюсь и смотрю ему в профиль. — Я не хочу, чтобы ты меня осуждал.

— За что?

Я мотаю головой.

— Серафина, — голос становится тверже. — Если ты хочешь, чтобы я помог тебе держать импульсы под контролем, мне нужно понимать, что творится у тебя в голове. Убийство Катания сделало лучше или хуже?

Я прикусываю нижнюю губу.

— Оно изменило сон.

— Как именно?

— Хулио был единственным, кто не трогал маму… потому что я его убила.

— Это хороший знак. — Он кладет ладонь мне на щеку, поворачивает лицо к себе. Глаза у него такие пронзительные, что я тону в них, и пульс замедляется. — Это значит, ты начинаешь брать своих демонов под контроль.

Горло сжимается.

— А тех, кого я не могу убить? Папа держал ее, отдавал приказы остальным. Его я никогда не убью, он уже мертв.

На миг Лерой отводит взгляд, будто жалеет, что не оставил папу в живых. Потом снова смотрит на меня.

— Что-нибудь придумаем. Давай пока сосредоточимся на тех, кого можем достать.

Я киваю, приваливаюсь к его груди и выдыхаю длинно, будто выпускаю весь воздух из легких. Он мягко целует меня в лоб.

— Путь к выздоровлению не всегда ровный. Ты проделала огромный путь с того дня, как я вытащил тебя из подвала, и я горжусь тобой.

От его слов в груди разливается теплая волна. Я прячу голову ему под подбородок. Почти чувствую вину за те рисунки, но не совсем.

— Мы справимся, — шепчет он. — Вместе.

— М-м-м, — я зарываюсь в него еще глубже.

— Но есть один вопрос, который мне нужно задать, — тихо говорит он мне в волосы.

— Какой?

— Что ты делаешь в моей кровати голая?