ГЛАВА 9

СЕРАФИНА

Я лежу в кровати, уставившись на солнечные узоры на потолке.

Все именно так, как я и ожидала.

Лерой бросает меня, как и свое обещание помочь найти Габриэля.

Может, сначала я и хотела уйти от него, но он уже стал лучшим, что случалось со мной за последние пять лет. А теперь он ускользает, и я не могу убедить его оставить меня рядом.

Я ведь всего лишь вонзила нож тому ублюдку в глаз, чтобы он перестал пялиться. Лерой перерезал ему горло, когда тот уже был без сознания. И после этого он говорит, что это я не понимаю, что делаю?

Лерой — лицемер.

Я сжимаю кулаки, вонзая ногти в ладони. Его отторжение причиняет боль сильнее, чем ошейник. Может, мне стоило убить его, пока был шанс. Я думала, он другой. Возможно, даже немного похож на меня.

Давление нарастает где-то за глазами, и я зажмуриваюсь. Он такой же, как отец — добрый в один момент, и выгоняет в следующий.

Черт. Надо было держать оборону. Но у меня нет других вариантов. Я оставлю Лероя в живых, пока не найду Габриэля, а потом вырежу на его коже красивые узоры и буду смотреть, как он истекает кровью.

До тех пор я не могу переехать в ту пустую квартиру. Присутствие Лероя — единственное, что отгоняет навязчивые воспоминания. Мой разум спокоен, когда я знаю, что он рядом. Без него каждое мгновение превращается в вихрь воплей.

Я резко открываю глаза.

Нужно доказать Лерою, что я не обуза, которая подставит его под смерть. Я заставлю его выслушать.

Соскальзывая с кровати, я тянусь под подушку за стилетом — ножами, которые я сняла с того мертвого ублюдка, когда раздевала его. Плата за то, что он пытался изнасиловать меня, и за то, что Лерой заставил меня все это убирать.

Лерой отобрал ножи, которые я взяла на кухне, и запер их в комнате с оружием.

Поправив на себе мешковатую майку-алкоголичку, я прокрадываюсь через комнату и выскальзываю за дверь.

При виде гостиной Лероя в груди сдавливает чувство вины. Она теперь почти пустая, все окровавленные диваны унесли вместе с трупами.

Я на цыпочках пересекаю комнату и медленно приоткрываю дверь в его спальню.

Лерой лежит на спине с обнаженным торсом, солнечный свет ласкает его оливковую кожу.

Его скульптурная грудь плавно вздымается и опускается в ритме дыхания, и я на мгновение замираю, любуясь тем, как с каждым вдохом и выдохом играют его мышцы.

Он произведение искусства, идеальный образец мужской силы.

Пульс между ног стучит так сильно, что заглушает все остальное, и я медленно двигаюсь вперед.

Во рту пересыхает от вида всей этой обнаженной плоти, и от мысли, как красиво она бы смотрелась, измазанная в красном.

Но я пришла не убивать. Не сегодня.

Его ровный храп наполняет воздух, и этот звук разливается у меня в груди теплыми волнами.

Лерой может быть ублюдком, но у него есть сердце. Интересно, выглядело бы оно таким же изящным, если бы я вынула его из груди?

Его пульс бы замедлился в моей ладони, а артерии сочились бы восхитительной красной кровью.

Сжимая оба ножа, я взбираюсь на кровать. Колени тонут в матрасе, и я, как хищница, ползу к своей добыче, пока не оказываюсь у него на бедрах.

Лерой издает глубокий стон, который отзывается во мне ниже живота. Дыхание сбивается, как перед убийством, только теперь его сопровождает дрожь возбуждения.

Такого я не испытываю с мужчинами. Никогда. Мне всегда важен только момент убийства. Но Лерой такой красивый, что это сбивает с толку.

Я подношу кончик одного лезвия к его сонной артерии, а второе держу за спиной.

Глаза Лероя распахиваются.

— Серафина, что ты…

— Ты не выгонишь меня, — шиплю я.

Он смотрит на клинок.

— Опусти. Нож.

Я вдавливаю кончик в его кожу, и он напрягается.

— Только если ты позволишь мне остаться.

Дыхание Лероя учащается, и плоть подо мной оживает и твердеет — его член оказывается между моими ягодицами.

Щеки вспыхивают. Я не собиралась его возбудить, но уже поздно думать об этом.

— Серафина, — говорит он тем же умиротворяющим тоном, каким разговаривают с бешеной собакой, — я не буду повторять. Убери нож, и мы поговорим.

— Позволь остаться и я уберу нож.

Я вдавливаю острие чуть ближе к артерии, и его бедра вздрагивают.

От этого я скольжу вниз по его эрекции, и ее головка упирается в мой вход.

Жар резко приливает между ног, накрывая волной удовольствия, я едва не срываюсь на всхлип.

Судорожно сглатываю, когда пульс собирается в клиторе, разгораясь пульсацией. Я опускаю взгляд на его грудь, которая тяжело поднимается, и замечаю, как напряглись его соски.

В одно мгновение Лерой достает пистолет и направляет его мне в голову.

У меня отвисает челюсть. Я резко отшатываюсь, и мой клитор скользит по его напряженному члену.

В теле вспыхивает разряд, дыхание перехватывает.

Что, черт возьми, Лерой делает со мной, и почему мне хочется, чтобы он сделал это снова?

— Убери это, — шепчу я, голос дрожит.

— Сначала ты, — отвечает он с ухмылкой.

Я сглатываю, но во рту пересохло. Вся влага в теле устремляется вниз, сопровождаясь волной ощущений.

Когда мои бедра начинают двигаться, мне приходится с усилием вернуть внимание к Лерою и всей этой его херне.

— Это все твоя вина. Мы могли бы избежать тупика, если бы ты не пытался выгнать меня.

— Серафина, — выдыхает он с усталостью. — Ты будешь прямо по соседству, и я смогу присматривать за тобой⁠…

— Врешь! — он просто говорит то, что, как ему кажется, спасет его. Я вдавливаю клинок глубже, и на кончике появляется капля крови. — Ты хочешь, чтобы я ушла.

Лицо Лероя темнеет, и он со щелчком снимает пистолет с предохранителя.

— Это твое последнее предупреждение.

Я раздуваю ноздри, глаза начинают щипать от злости.

Он думает, что может угрожать мне пистолетом, когда я знаю его слабое место.

Единственный раз, когда он вышел из себя, был тогда, когда застал меня за тем, как я резала тот член.

Я опускаю нож за спину и прижимаю его к его эрекции.

— Ты в этом уверен?

Он втягивает воздух сквозь зубы, зрачки расширяются, грудь быстро вздымается и опускается.

Мое дыхание подстраивается под его, и каждое нервное окончание пульсирует.

Неужели вот так ощущается влечение?

— Бля-я-ядь, — стонет он. — Х-хорошо. Ты можешь остаться, но только если уберешь нож от моего члена.

— Сначала ты, — киваю на пистолет

Он ставит предохранитель и кладет пистолет на кровать.

— Брось его.

Зарычав, он швыряет оружие с матраса, и оно падает на пол с грохотом.

— Теперь твоя очередь.

Когда я откладываю второй нож, он закрывает глаза и облегченно выдыхает.

— Тебе действительно нужно что-то сделать со своим… кинком на кастрацию.

— Ты издеваешься надо мной? — рычу я.

— Поверь, ангел, нет ничего смешного в том, что ты держишь лезвие у моего члена. А теперь, пожалуйста, убери нож от моего горла, пока ты чего-нибудь не проколола.

Я отодвигаю клинок так, чтобы он больше не касался его кожи. Кровь стекает по его шее, и мне приходится сдерживать инстинкт наклониться и слизать ее.

— Я правда могу остаться? — спрашиваю я.

Он кивает.

— Но больше никаких ножей. Поняла?

Сердце так громко бьется, что будто вибрирует у меня в ушах. Он правда сдается? Или просто играет, пока не придет момент ударить первым?

— Я задал тебе вопрос, Серафина, — говорит он строгим тоном. — И жду ответа.

— Да, — шепчу я, стараясь удержать голос от дрожи.

Он кивает в сторону кинжала.

— Положи.

Я отодвигаю нож, но не выпускаю его из рук.

Лерой улыбается, но это больше похоже на болезненную гримасу.

— Умница.

— Ты все еще собираешься помогать мне после того, что я сделала?

— Серафина, — вздыхает он. — Когда я вытащил тебя из того подвала, ты стала моей ответственностью. Я сделаю все, что смогу, чтобы помочь тебе, но ты должна доверять мне. Сможешь?

Лерой смотрит прямо в лицо, взгляд ровный, неподвижный. Каждый жест, каждое слово — все согласуется. Он говорит ровно то, что думает… пока что.

Горло перехватывает. Он мог застрелить меня, но выбросил пистолет, чтобы доказать, что ему можно доверять.

— Сможешь доверять мне? — повторяет он.

Я киваю.

— Хорошо, — говорит он таким мягким голосом, что мне хочется заплакать. — А теперь слезай с кровати и одевайся. Сначала мы покажем тебя врачу, потом позавтракаем, и я расскажу тебе о зацепках, которые нашел прошлой ночью.

Я спрыгиваю с матраса, ступни ударяются о пол.

Лерой улыбается и кивает, но я не могу оторвать взгляд от толстого напряжения, приподнимающего простыню. Пальцы зудят от желания сорвать ткань и получше рассмотреть, но он замечает мой взгляд и отводит глаза.

— Иди.

Голос такой властный, что я срываюсь с места и выбегаю из комнаты, сердце грохочет в унисон с пульсацией между ног.

Эта реакция на то, что я почти убила его, возбуждает неожиданно сильно.

Я хочу сделать это снова.