ГЛАВА 7

СЕРАФИНА

Лерой — засранец.

Надо было прикончить его вместе с остальными. Расстегнуть его рубашку, перерезать горло и наблюдать, как кровь стекает по идеальным грудным мышцам и натянутому прессу. А потом — ждать, зачарованно глядя, как грудь замирает, а алая жидкость темнеет до буро-коричневого.

Единственная причина, по которой я пощадила его, — он доказал, что не такой, как все остальные. Он убил Папу и близнецов, вытащил меня из подвала, снял с меня ошейник и чип, и ни разу не тронул так, как это делали другие.

Еще он мне нужен. Нужен кто-то с ресурсами, чтобы найти Габриэля.

Мои бицепсы горят, пока я волоку тяжелый труп через деревья. Каждые пару шагов кирка или лопата падают с его груди, и мне приходится останавливаться, чтобы поднять их. Лерой замирает, со стулом и холодильником в руках, смотрит сверху вниз, будто я мешаю ему устроить ночной пикник.

Раздражающий. И засранец.

К тому моменту, как я добираюсь до места, где земля выглядит достаточно ровной, с меня ручьями течет пот, по лицу, по груди, по спине. Я поднимаю онемевшую от боли руку, стону от напряжения и вытираю лоб рукавом, который и так уже насквозь мокрый.

Лерой садится с торжествующей ухмылкой и открывает холодильник. У меня пересыхает в горле, когда он достает бутылку воды, покрытую каплями конденсата, и я тихо стону, когда он с хрустом открывает крышку.

— Пей. — Он указывает горлышком на мой рот.

Я колеблюсь.

Это ловушка. Или как минимум подвох. Близнецы всегда заставляли меня заслуживать еду и воду, даже после того, как я рисковала жизнью и устраняла тех, кого они приказывали.

Лерой хмурится: — Не стой как вкопанная. — Он бросает бутылку к моим ногам. — Пей. Копать могилы — дело хлопотное.

Я хватаю бутылку и осушаю половину залпом, прежде чем отставить ее в сторону и снова берусь за лопату. Первый удар по земле даже не пробивает верхний слой.

— Наступи ногой на лезвие и используй вес тела, — говорит Лерой, и в голосе сквозит насмешка.

У меня сжимается челюсть, а в животе горит злость. Мне не нужны его снисходительные советы. Мне нужно, чтобы он копал эту гребаную яму. Лерой в два раза больше меня. Даже в три, если считать все эти мышцы. Он бы управился за десять минут. А вместо этого откупоривает банку пива.

— Почему ты мне не поможешь? — вгоняю лопату в землю и наваливаюсь на нее всем телом.

Под давлением грунт сдается, и я отбрасываю в сторону первую горсть земли.

— Ты что-то сказала, Серафина? — спрашивает он, делая долгий глоток.

Я не отвечаю ни на его вопрос, ни на крик мышц. Не собираюсь доставлять ему удовольствие слышать, как я задыхаюсь. Просто продолжаю копать. Лерой молча наблюдает, как пот струится по моему лицу и заливает глаза. Каждые несколько минут я бросаю на него взгляд, полный ярости, а он, как ни в чем не бывало, прихлебывает пиво, словно на пикнике.

Кажется, я копаю уже вечность, а яма ни на дюйм глубже. Каждый следующий замах тяжелее предыдущего, руки дрожат, будто в них течет ртуть. Я вонзаю лопату в землю, и натыкаюсь на стену. Отдача проходит сквозь все тело до плеч.

— Уже устала, Серафина? — тянет он.

Челюсть сводит. Я устала еще до того, как мы сели в машину. Устала еще в тот момент, когда тащила этот чертов труп через весь вылизанный подъезд. Устала, когда он заставил меня мыть полы, оттирать стены в спальне и раздевать мертвеца.

— Нет, — выплевываю сквозь зубы. — Просто что-то твердое попалось.

Лерой ставит банку на землю, подходит к трупу и светит фонариком в яму. Затем переводит луч на кирку у своих ног.

— Похоже, ты наткнулась на камень. Бери другой инструмент.

Возмущение, копившееся внутри, вырывается наружу в виде чистой, первобытной ярости. Я хватаю кирку и начинаю долбить камень, представляя, что это его череп. Каждый удар и с его ухмылки слетает слой, пока не остается ничего, кроме кровавой каши и обломков костей.

Лерой отходит назад. Хочется верить, что он умеет читать мысли, но скорее всего просто возвращается к пиву. Вот же козел.

Я чуть не сдохла, когда наконец добралась до мягкого грунта. Ладони горят, как в кислоте, руки, будто залиты расплавленным свинцом, а зрение плывет. Отбросив кирку, тянусь за лопатой и деревья вокруг поляны начинают вращаться. Головокружение захлестывает, ноги подкашиваются. Я падаю, но кто-то подхватывает меня до того, как ударюсь о землю.

Лерой тычет мне под нос сэндвич: — Ешь.

— Там член? — шиплю, желая вывести его из себя.

Он дергается.

— Нет. Индейка и сыр. Извини, что разочаровал, но ни один человек при его приготовлении не пострадал.

Я впиваюсь зубами в сэндвич, наслаждаясь вкусом хоть чего-то, что не похоже на землю. Лерой наблюдает за тем, как я ем, будто перед ним какое-то шоу, но мне уже все равно. Черт, я даже жевать устала. Он хочет, чтобы я сломалась или хотя бы извинилась за то, что перебила его друзей, хотя извиняться должен он — за то, что водится с таким дерьмом.

— Спасибо, — хриплю, сглатывая.

— Откуси еще, — говорит он.

Веки тяжелеют, челюсть расслабляется. Все мысли о принципах растворяются в ничто, а по краям зрения начинает сгущаться темнота.

Лерой подбирает меня на руки и тихо усмехается.

— Усвоила урок, Серафина?

Нет.

Я бы снова перебила целую комнату мужчин, не моргнув.

Но в следующий раз я бы приберегла его напоследок. Может, даже сделала бы из какой-нибудь его части трофей. Или перекус.

Остальное, что он говорит, тонет в тумане, пока я проваливаюсь в беспамятство.

Я просыпаюсь, завернутая в мягкий, пушистый плед, на заднем сиденье. Под головой — свернутая куртка, пахнущая им. Лероем. Наверное, он поднял меня и сам докопал эту гребаную могилу. Тепло медленно разливается по груди. Может, он не такой уж и плохой.

Лерой ведет машину в тишине, если не считать рева шин по асфальту. Солнце выглядывает из-за высоток, окрашивая небо в роскошный оранжевый оттенок, а кончики его волос в цвет красного дерева.

— Куда мы едем? — бормочу я.

— Проснулась, принцесса? — спрашивает он с ленивой полуулыбкой.

Мои губы сжимаются в тонкую линию. Он и правда думает, что я упала в обморок специально, лишь бы не докапывать могилу для этого извращенца? В голове вспыхивают сотни колких ответов, но ни один не решаюсь произнести вслух.

Я не знаю этого человека. Лерой клубок противоречий. Он добрый, раздражающий и не извращенец, но при этом убийца, куда опаснее любого из близнецов. Те нападали только тогда, когда я была под кайфом или парализована ошейником. А Лерой из тех, кому не нужны ни препараты, ни инструменты, чтобы причинить боль или подчинить себе.

— Попробуй выкопать могилу после пяти лет в подвале, — бормочу я.

Машина замедляется.

— Ты сказала пять лет?

— Да, — я сажусь ровнее и сжимаю плед.

— Черт... — он выдыхает. — Боже, Серафина, мне жаль⁠…

— Мне не нужно твое сочувствие, — шепчу.

Он кивает и сворачивает на заправку. У меня екает сердце, я резко втягиваю воздух. Он собирается высадить меня? Теперь, когда узнал, насколько я сломана?

— Куда ты?

— Заправиться, — говорит он, не глядя мне в глаза. — Хочешь что-нибудь?

— Нет, — сиплю. — Спасибо.

— Вернусь через минуту.

Лерой выходит и закрывает за собой дверь. От прежнего ехидного засранца не осталось и следа, его заменил кто-то, кто носит на себе груз, от которого хочет избавиться.

Я сглатываю. В горле встает ком. Всеми фибрами души жалею, что выдала правду. Представляю, как он сейчас думает: она ходячая проблема с тягой к убийствам. Но это не совсем так. Я ведь не тронула ни одного из тех уборщиков, хоть они и орали, как на стройке, и голоса у них были, как ржавыми гвоздями по стеклу. Я даже не испытывала желания навредить Лерою. Или его рыжеволосому дружку. Ну... почти.

В боковое зеркало я вижу, как он заправляет бак, а потом уходит внутрь заправки, исчезая за дверью. Я открываю дверь, перебираюсь на переднее сиденье и пристегиваюсь. Закрываю глаза, пытаясь успокоить мысли.

Может, я все это накручиваю. Лерой просто переваривает то, что услышал. Может, ему и правда стало стыдно за то, что заставил меня убираться и копать. В конце концов, трупами занималась целая бригада. А меня он напряг просто из вредности.

По стеклу дважды четко стучат. Мысли обрываются, и я резко оборачиваюсь. У окна мужчина в бейсболке. Он машет, показывая, чтобы я опустила стекло. Я не двигаюсь. Тогда он указывает на другую сторону машины, как будто просится внутрь.

Я нажимаю кнопку, и стекло опускается, впуская запах несвежего табачного дыма и бензина.

Мужчина просовывает голову в щель, его взгляд скользит по моей плоской груди.

— Эй, детка, — тянет он, изо рта пахнет перегаром. — Хочешь прокатиться? Тебе, похоже, не помешает хорошенько развлечься.

Он напоминает мне другого старика, который так же пялился на меня. Только тогда я была связана или меня грозились ударить током через чип в шее. У меня раздуваются ноздри. Никому не позволено смотреть на меня, как на кусок мяса.

Не успеваю опомниться, как уже нажимаю кнопку подъема стекла и зажимаю его голову в проеме. Одним из украденных ножей я вгоняю лезвие по самую рукоять в его бусинку-глаз.

Я дергаю нож назад под его громовой рев, разрезая кожу и вызывая фонтан крови. Она заливает перед моей рубашки и лицо. Его вопли и ощущение теплой крови, стекающей по мне, вырывают меня из ступора. Я опускаю стекло и освобождаю его.

Мужчина валится назад, запинается о собственные ноги и ударяется головой о колонку. Он лежит без движения. Я бросаю взгляд на дверь магазина, надеясь, что Лерой не стал свидетелем моей вспышки.

К счастью, его не видно.

Я сгибаюсь вперед на сиденье и молюсь, чтобы мы выбрались отсюда, пока он ничего не заметил.