9. АМЕТИСТ

Я переворачиваюсь на спину, и мои глаза расширяются при виде Ксеро. На нем тот же смокинг, что и прошлой ночью в Министерстве хаоса, или это было позапрошлой ночью? Я понятия не имею, как долго наркотик в аэропорту приводил меня в бессознательное состояние. Они могли бы переправить меня контрабандой аж в Австралию.

— Ксеро? — шепчу я. — Что ты здесь делаешь?

Он прислоняется к обитой войлоком стене, высокий, сильный и живой.

— Почему бы тебе не сказать мне, маленький призрак?

Я прикусываю нижнюю губу, но она немеет. Я даже не уверена, как у меня двигаются губы.

— Ты мертв.

Он кивает.

— Продолжай.

— И ты преследуешь меня, чтобы отомстить?

— Ты так думаешь?

У меня перехватывает горло. Призраков не существует.

— Ты — галлюцинация. Как и мистер Лоусон и другие.

Он приподнимает бровь.

— Какие другие?

— Спарроу и Уайлдер?

— Кто-нибудь еще?

— Не знаю, не привиделся ли мне Джейк. Ты всегда дразнил меня его трупом.

Он улыбается, его глаза сверкают.

— Зачем тебе вообще это понадобилось?

— Аметист.

Я вздрагиваю. Он почти никогда не называет меня по имени. По крайней мере, с тех пор, как я сбежала из камеры смертников.

— Да?

— Ты вляпалась в самую большую беду в своей жизни.

Я киваю, у меня учащается дыхание.

— Ты понимаешь, что происходит?

Я напрягаюсь.

— Э-э… Да? Нет? Я не знаю.

Ксеро пересекает комнату и опускается на корточки рядом с моей кроватью. Его бледные глаза смотрят на меня с той же пристальностью, что и в те времена, когда он притворялся призраком. Я тяжело сглатываю, пульс учащается.

— Это не сон. Долли не монстр и не двойник, а твой однояйцевый близнец.

— У меня нет...

— Слушай меня, — рычит он. — У тебя есть двойник.

— Что?

Он постукивает себя по виску.

— Тебе придется разобраться самой. Долли тебя знает. Она думает, что ты ее обокрала, и привезла тебя сюда, чтобы ты умерла. Как и Лиззи Бат.

— И ты здесь, чтобы помочь мне сбежать? — шепчу я.

Его взгляд смягчается, и он смотрит на меня с такой жалостью, что я ерзаю в смирительной рубашке и бинтах.

— Я мертв, помнишь? Ты разбила бутылку с сомнохлоридом о мою голову и подожгла подпол.

В горле у меня застревает ком, а глаза щиплет от слез.

— Ксеро, мне так жаль. Я думала…

— Прибереги свои извинения на потом. Тебе нужно сосредоточиться на побеге.

Я неуверенно киваю ему.

— Ты знаешь, где мы находимся?

— Где-нибудь в пределах Соединенных Штатов. Судя по тому, сколько времени вы провели в самолете, мы могли бы долететь даже до Канады.

— Хорошо.

— Обстановка знакомая. Несомненно, именно здесь они делали снимки полароидом. У вас усиливается чувство дежавю? — спрашивает он.

У меня перехватывает дыхание.

— Думаю, да.

— Послушай, Аметист. Время отговорок прошло. Тебе предстоит столкнуться с невообразимыми пытками и болью, но, возможно, у тебя есть шанс выжить.

Я подаюсь вперед, мое сердце колотится так сильно, что каждый сантиметр моего тела пульсирует.

— Что ты имеешь в виду?

Дверь открывается, и в комнату входит тот самый здоровяк в белом, что был здесь раньше. Я хочу отстраниться от его прикосновений, но мое тело все еще немеет. Он ставит на пол двойную миску для собак, в одной половине которой вода, а в другой — какая-то каша.

Несмотря на то, что его лицо частично скрыто белой хирургической маской, я узнаю его серые глаза.

— Фен? — шепчу я.

Он замирает, его взгляд встречается с моим.

— Это Грант, — приглушенно отвечает он. — Ешь.

Выпрямившись, Грант разворачивается на каблуках и выходит из комнаты. Я смотрю на его широкую спину, гадая, не сделала ли Долли Фена моим опекуном. Мы с Ксеро молчим, пока его шаги не стихают в коридоре.

— Не доверяй ему, — говорит Ксеро.

Я киваю. Все, кто связан с такими, как Долли и Дельта, автоматически считаются злодеями.

— Ксеро, почему я не могу нормально двигаться?

Его лицо напрягается.

— Ты не помнишь?

— Что не помню?

— Как врезала Дельте по яйцам, — со смехом отвечает Ксеро. — Локку пришлось ввести тебе нервно-паралитическое средство, чтобы ты не порвала такелаж.

— Ты видел, как я это сделала? — спрашиваю я.

— Что доктор Сейнт говорит о способности мозга усваивать информацию?

— Пока наши органы чувств функционируют, мы получаем больше сенсорных данных, чем наш мозг способен обработать, — отвечаю я.

Ксеро кивает.

— Ты более способная и умная, чем тебе кажется. Я помогу тебе разобраться со всем, что тебя окружает, с чем ты не можешь справиться сама.

— Спасибо, — хрипло выдыхаю я, чувствуя, как в груди сжимается от благодарности и сожаления. Я знаю, что не заслуживаю доброты от призрака человека, которого предала.

— Как ты думаешь, что происходит с Грантом?

Его лицо напрягается.

— В этой заброшенной лечебнице всего пять человек: Дельта, Локк, Барретт, Сет и Фен, которого отправили за решетку после того, как они тебя вздернули. Они хотят, чтобы ты поверила, что Фен либо впал в немилость у Долли, либо стал козлом отпущения для группы.

— Значит, это уловка? — шепчу я.

— Это та же группа людей, которые присылали тебе детские фотографии с угрожающими письмами. Они также создали ту сцену на кладбище, чтобы поиздеваться над тобой. Грант — это образ, созданный для того, чтобы выступать в роли твоего опекуна или даже наперсника.

— Как ты думаешь, почему на той фотографии была я, а не Долли? У нее такие же крупные шрамы, как у меня.

— Кто из вас двоих ничего не помнит о другой? — Ксеро делает паузу, его бледные глаза пристально смотрят на меня, словно бросая вызов моему разуму. — Кто из вас испытывает необоснованную обиду по отношению к другому и у кого из вас воспоминания о детстве заперты за кирпичной стеной?

Я неловко ерзаю на мягком полу.

— Когда ты так об этом говоришь, все становится очевидно.

На экране, закрепленном на стене, по-прежнему идет видео, на этот раз с камеры, установленной на теле человека, идущего по подъездной дорожке к дому. Из динамиков доносится звук множества шагов, сопровождаемый взволнованными вздохами.

Судя по тусклому солнечному свету, сейчас утро. Точка обзора персонажа проходит по лабиринту из живой изгороди, поднимает один из камней у подножия кустов и достает ключ. Рука такая же, как у меня, только со шрамом, идущим от запястья к промежутку между большим и указательным пальцами.

Сердце уходит в пятки, когда она направляется к задней двери, отпирает ее и, пройдя через прихожую, оказывается на кухне, где останавливается у разделочного стола, чтобы достать нож.

— Я не могу смотреть, как Долли убивает маму, — шепчу я, зажмурившись.

— Что, черт возьми, я тебе говорила о том, что нельзя прятаться за отговорками? — рычит Ксеро. — Открой свои гребаные глаза, чтобы я видела, что происходит.

В животе у меня все сжимается от тревоги, и я заставляю себя снова перевести взгляд на экран, где Долли идет по каменным ступеням, по деревянным панелям в коридорах дома и поднимается по лестнице.

— У мамы были свои недостатки, но она не заслужила того, чтобы ее убила собственная дочь, — бормочу я.

Ксеро ворчит, но тактично не упоминает, что я сама ездила в Олдерни-Хилл, чтобы сделать то же самое. Но мое лицемерие висит над головой, как дамоклов меч.

Я замолкаю, когда Долли поднимается на лестничную площадку и направляется прямиком в мамину комнату. Утреннее солнце заливает пространство светом, освещая кровать с балдахином из красного дерева и смятые простыни. Усмехнувшись, она идет к камину, направляется в ванную и стучит в дверь.

Звук льющейся воды стихает.

— Клайв? — Мамин голос доносится из-за закрытой двери. Она звучит совершенно спокойно. — Это ты?

— Мама? — срывается голос Долли.

Мама вздыхает.

— Аметист Кроули. Что, черт возьми, я тебе говорила о том, чтобы ты не появлялась у меня дома?

— Не помню.

— Да, нужно. — Мама распахивает дверь. На ней кремовый шелковый халат, волосы свободно рассыпаны по плечам. Взгляд у нее суровый, но в нем нет и следа страха.

— Потому что она думает, что это ты, — добавляет Ксеро, словно читая мои мысли.

Не успеваю я напомнить себе, что он — плод моего воображения, как Долли поднимает нож.

Глаза мамы расширяются.

— Что это?

— Я думала о том, как бы мы с тобой разговаривали, если бы встретились снова, — говорит Долли. — Как можно быть настолько наивной, чтобы поверить на слово одному ребенку, обрекая другого на мучительную смерть?

— О чем ты говоришь, Аметист?

— Аметист, — говорит Долли, и ее голос становится жестче. — Попробуй еще раз.

Мама на мгновение замирает, ее глаза расширяются, а лицо вытягивается.

— Это ты.

— Это ты, — передразнивает Долли.

— Далия? — Шепот мамы становится на октаву выше.

— И это всё, что ты можешь сказать после четырнадцати лет?

На несколько мгновений мама переводит взгляд куда-то за пределы камеры, словно обдумывая, как сбежать. Я никогда не видела её такой встревоженной. Она всегда держалась со мной отстраненно, но в выражении ее лица всегда были нотки нетерпения и раздражения. Страха — никогда. Если мама относилась ко мне как к собаке, устраивающей беспорядок, то на Долли она смотрит как на волка.

— Как ты меня нашла? — спрашивает мама.

— Когда ваша золотая дочка стала популярной в социальных сетях благодаря своему фан-клубу Ксеро Гривза, она оставила несколько подсказок, в том числе новый почтовый адрес в Олдерни.

Лицо мамы искажается от смеси ярости и отвращения.

— Аметист.

— Назови ее настоящим именем, — цедит Долли сквозь зубы.

— Ты должна понять, что мы искали тебя, — говорит мама грубым голосом. — К тому времени, как я поняла, что произошло на самом деле, ты исчезла. Как будто тебя никогда и не было.

— Ничего этого не случилось бы, если бы ты не выбросила меня, как мусор, — говорит Долли.

— Долли… Далия, — голос мамы срывается. — Мне так, так жаль.

— Что это? — спрашивает Долли с резким смехом. — Медленное осознание того, что ты послала не того убийцу?

— Пожалуйста…

— Я считаю до десяти. Если тебе удастся сбежать, я отложу нож и выслушаю твою версию. Но если я тебя поймаю, я вырежу тебе голосовые связки.

— Далия...

— Раз.

Глаза мамы расширяются, и она выбегает из кадра, ее тяжелые шаги стихают. Долли усмехается, поворачивается, и камера наезжает на дверь спальни.

— Два.

Я бросаю взгляд на Ксеро, который отворачивается от экрана и бросает на меня раздраженный взгляд. До меня наконец доходит, что он не видит, что происходит, потому что я слишком занята разглядыванием пустого пространства, которое, как мне кажется, он занимает.

— Прости, — бормочу я и заставляю себя смотреть.

Долли бежит обратно по дому, тяжело дыша. Кажется, она так увлеклась охотой, что забыла закончить подсчет. Когда она заходит на кухню, из прихожей появляется дядя Клайв в белой рубашке и кушаке.

— Аметист? — спрашивает он.

— Не называй меня так!

Глаза мужчины расширяются.

— Амариллис?

— Неправильный ответ! — Она швыряет нож через всю комнату, и он вонзается ему в живот.

Выпучив глаза, он, спотыкаясь, возвращается в прихожую и выходит в сад.

— Далия.

Долли пересекает кухню, хватает со стола еще один нож, прежде чем добежать до прихожей. Когда она выходит в сад, дядя Клайв, пошатываясь, отступает назад, но только для того, чтобы кубарем скатиться в лабиринт живой изгороди.

Крик заставляет Долли отвернуться от моего упавшего дяди и направиться в сторону дома. Услышав второй крик, она срывается на бег, ее ноги хрустят по гравийной дорожке.

Если бы я не была под кайфом, у меня бы волосы на затылке встали дыбом.

— Что, черт возьми, случилось в нашем прошлом, что Долли стала такой кровожадной?

— По той же причине, по которой ты сегодня утром пошла туда, чтобы убить Мелони, — бормочет Ксеро.

— Я думала, что мама — это Долли.

— Как, по-твоему, черт возьми, девушка твоего возраста могла выйти замуж за такого человека, как мой отец? — отвечает он.

Ксеро прав. Судя по тому, как Долли говорит, это звучит так, будто мама передала ее в "Дельту". И никто, получив такое количество ножевых ранений, не страдает от чего-то ужасного.

Снова на экране Долли заворачивает за угол и видит маму, извивающуюся в объятиях Локка и Фена, одетых как охранники.

— Что нам делать с этой милфой? — спрашивает Фен с ухмылкой, засовывая пальцы в рот маме.

Долли замирает.

— Ты хочешь трахнуть мою маму?

Лицо Фена мрачнеет.

— Нет, это просто фигура речи...

— Не надо меня успокаивать, — рычит Долли. — Ты ясно дал понять, что хочешь ее трахнуть.

— Я не...

— Черт, Фен. Долли — богиня, а не какая-то сучка, которую можно оскорблять, — говорит Локк. — Извинись перед ней и перестань тратить драгоценное время впустую. Один из наших участников только что в прямом эфире устроил перепалку с Аметист Кроули.

— Лучше бы он ее не трогал, — говорит Долли.

— Она победила его и сбежала.

— Хорошо. Поехали.

У меня внутри все переворачивается. Я не хочу смотреть, но и не хочу упустить ни одной важной детали. Долли следует за мужчинами, пока они тащат маму обратно в дом, на кухню.

— Жаль, что у меня нет времени, чтобы разобрать тебя на части, — говорит она, — но Эми постоянно срывает мои планы. Мужчины всегда исчезают, когда я посылаю их к ней домой, а теперь она нашла себе защитника.

Двое мужчин отпускают мамины руки, как раз в тот момент, когда Долли протягивает руку и полосует себя ножом по шее. На ее коже появляется красная полоска крови, и мама хватается за горло, прежде чем рухнуть на пол.

— Уходи, — говорит Долли и приседает, чтобы мама попала в кадр.

Кровь шумит у меня в ушах, заглушая то, что Долли говорит дальше. У меня перед глазами все расплывается, когда я пытаюсь сфокусироваться на экране.

— Притворись, что спишь, маленькая призрачная душонка, — тихо говорит Ксеро.

Я подчиняюсь, и две крупные слезы скатываются по моим щекам. Когда я открываю глаза, Долли хватает маму за подбородок.

— Поблагодари меня, мать, за то, что я проявила к тебе милосердие. Ты была просто глупой сукой, которая поверила на слово хнычущей психопатке. Эми так не повезет. Я планирую оставить ее в живых, чтобы узнать, каково это — быть на ее месте.

На ее месте.

У меня внутри все сжимается, а в голове всплывают воспоминания о фильме Лиззи Бат. Я не могу позволить ей наказать меня за то, чего я даже не помню.