ЧЕТЫРЕ

Аметист

Остаточные образы посмертной маски ДжейкаРейк69 преследуют меня даже сейчас, когда я спускаюсь к входной двери. Пальцы сжимают холодную ручку замка, уже готовые распахнуть створку, но внезапный поток ледяного воздуха, овевающий кожу, заставляет меня очнуться. Дерьмо. Я же совсем голая.

Это была просто очередная галлюцинация. Ни за что на свете ДжейкРейк69 не смог бы выжить после удара ножом в шею, не говоря уже о том, чтобы выбраться из могилы, проникнуть в мой дом и устроиться в спальном шкафу, чтобы там испустить дух. Это совершенно бессмысленно. Должно быть, это плод моего расстроенного воображения.

Моя память настолько искажена, что я с трудом могу вспомнить, когда в последний раз принимала таблетки или даже заказывала новый рецепт. Всё моё внимание было поглощено присутствием в социальных сетях, отношениями с Ксеро и работой над книгой.

Встреча с Джейком стала просто реакцией на старую травму. Подобное уже случалось однажды в школе-интернате, когда кто-то вломился в мою комнату. Несколько дней после этого я продолжала представлять, что мой жуткий двойник нашёл выход из зеркала. Не говоря уже о галлюцинациях, которые возникают каждый раз, когда я пытаюсь с кем-то сблизиться.

—Всё верно, — говорю я себе, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Это просто мой испорченный мозг играет со мной злую шутку.

Глубоко вздохнув, я иду по коридору, убеждая себя, что каждый скрип — это просто звук моих же босых ног, ступающих по старым половицам, и снова поднимаюсь по лестнице.

Навязчивые мысли всплывают в голове, как раздувшиеся трупы на поверхности тёмной воды. А что, если это не плод моего воспалённого воображения? Что, если тело ДжейкаРейк69 настоящее? Я не могу оттащить его обратно в могилу посреди бела дня, да и мышцы всё ещё ноют после прошлой ночи, словно после долгой и изнурительной болезни.

Джейк пришёл убить меня, потому что я рассказала о своих отношениях с серийным убийцей. Он сказал, что такие сучки, как я, которые хотят трахаться с убийцами, а не с порядочными мужчинами, напрашиваются на смерть.

Поднимаясь по лестнице, я вдруг осознаю леденящую душу тишину: Ксеро не звонил мне сегодня утром с тренировочной площадки.

Сердце падает в пустой, скованный тоской желудок. На глаза наворачиваются предательские слёзы при одной только мысли о том, что он умер, уверенный в своём одиночестве и моём предательстве. Он, наверное, думал до последнего, что я использовала его лишь для того, чтобы завоевать дешёвую популярность в интернете.

После того как его фотография в полицейском участке стала вирусной, сотни женщин пытались связаться с ним в тюрьме Олдерни, наивно полагая, что у них есть шанс сблизиться с Ангелом Смерти. Так его окрестили таблоиды — из-за светлых, почти белых волос, ледяных голубых глаз и черт лица, достойных резца Микеланджело. Эти женщины видели только мужественную красоту, намеренно закрывая глаза на жестокую расправу над его мачехой и сводными братьями. Я же была одной из немногих, кто разглядел в нём родственную душу. То, как он вырывал у них сердца, казалось мне исполненной мрачной поэзии метафорой.

Крадусь по лестничной площадке, скользя взглядом по портрету, нарисованному его поклонницей углём, и возвращаюсь в спальню. Солнечный свет струится сквозь щели в шторах, которые, я уверена, были наглухо задернуты, заливая холодным сиянием мою смятую постель. Семейство старинных фарфоровых кукол, обычно мирно покоящееся в гнезде из подушек, теперь разбросано по полу, но Джейка нигде не видно.

Просто чтобы окончательно убедиться, я распахиваю дверь гардеробной и щёлкаю выключателем. Мини-люстра оживает, заливая мягким светом старинные шкафы, которые я когда-то выкрасила в глубокий чёрный цвет. Никаких следов вторжения, ничего, что указывало бы на присутствие постороннего. Значит, я не только представила себе этот холодный, невероятно тяжёлый труп, но и явственно услышала тот оглушительный стук.

Это моя первая комплексная, многослойная галлюцинация. Мне действительно, безотлагательно нужно подобрать новые лекарства.

Раздаётся настойчивый звонок в дверь, и я вздрагиваю всем телом. Сейчас определённо не время для нежданных гостей. Внизу, в шкафу под лестницей, лежит мешок для мусора, набитый средствами гигиены, всё ещё пропитанными кровью Джейка, и я даже не уверена, удалось ли мне полностью замаскировать въедливый запах отбеливателя. Звонок повторяется снова, и я снова вздрагиваю — тот, кто стоит за дверью, либо патологически настойчив, либо точно знает, что я притворяюсь отсутствующей.

Когда заливается трелью мой телефон, я с трудом сдерживаю короткий, обрывающийся крик.

Безмолвно помолившись какому-нибудь забытому святому покровителю убийц и грешников, я выбираюсь из гардеробной, крадусь по спальне, проскальзываю в свой кабинет и замираю у окна, стараясь разглядеть непрошеного гостя.

Это Майра. Моя бывшая чирлидерша, давняя, почти что сестра, подруга и по совместительству литературный агент, чьё тело представляет собой живую галерею татуировок. Она живёт в самом центре города и обычно никогда не приезжает в этот сонный пригород, не предупредив меня заранее. Паранойя приковывает меня к месту, но я всё же беру трубку.

—Да? — мой голос звучит как шёпот, сорвавшийся с пересохших губ.

—Открой эту ебучую дверь, — раздаётся её знакомый, полный энергии голос. — Я стою снаружи и мёрзну.

—О. Прости!

Из-за всей этой суматохи, связанной со вчерашним днём, я совсем забыла, что она собиралась навестить меня и дать выплакаться после казни Ксеро. Проглотив горький комок, подступивший к горлу, я накидываю чёрное шёлковое кимоно, туго затягиваю пояс и почти бегом спускаюсь вниз по лестнице.

Майра стоит на пороге, держа в руке бутылку шампанского. Утреннее солнце играет в её огненно-рыжих волосах, и это напоминает мне о тёмно-красных брызгах, застывших на кухонном полу. На ней сегодня бордовый корсет в тонкую чёрную полоску, который безжалостно подчёркивает её упругие, недавно приобретённые формы. Она обвивает мою шею руками в порыве сочувствия, и я невольно вздрагиваю от боли, которую причиняют её объятия моим свежим синякам.

—С днём рождения! — визжит она, и её голос звенит в моих ушах слишком громко и радостно для этого проклятого утра.

Я резко открываю глаза, которые сама не заметила как зажмурила. Я почти забыла, что мне только что исполнилось двадцать четыре.

—Спасибо, — выдавливаю я, и это слово звучит плоско и бесцветно.

Она отстраняется, хмуря искусно выведенные брови — этот жест у неё всегда, когда она пытается оценить моё настроение, словно сканируя меня на предмет скрытых повреждений. —И мои поздравления? — спрашивает она, имея в виду, конечно, свадьбу.

—Не совсем, — глухо отвечаю я, отступая в сторону, чтобы пропустить её внутрь. Когда она автоматически направляется в сторону кухни, я вскрикиваю: —Гостиная!

Развернувшись, она послушно идёт в прихожую. Это одно из немногих помещений в доме, которое выходит не на кладбище Паризии, а на тихую улицу с такими же, как у меня, таунхаусами. Стены и потолок здесь выкрашены в угольно-чёрный, как и вся мебель. Единственные яркие пятна — это позолоченное зеркало в тяжёлой раме над камином да свисающая с потолка хрустальная люстра, бросающая по стенам беспокойные блики.

Майра плюхается на кожаную обивку дивана. —Ты уже набрала два миллиона просмотров.

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что она говорит о видео, которое я загрузила прошлой ночью, — том самом, где я зачитывала его последнее письмо. Теперь эти просмотры ничего для меня не значат — пустая, бессмысленная победа перед лицом моего чудовищного предательства.

—О, — говорю я, и это слово повисает в воздухе, полное невысказанной боли.

Её лицо мрачнеет. —Прости. Конечно, ты не в восторге. Она похлопывает по сиденью рядом с собой. —Как ты держишься после… после казни?

Содрогнувшись, я пересекаю комнату и нервно проводя пальцами по своим спутанным кудрям. В уголках глаз начинает щипать. Губы предательски дрожат, когда я наконец выдавливаю из себя: —Меня там не было.

Она отшатывается, широко раскрыв глаза, в которых читается неподдельное изумление. —Ты ушла после свадьбы? — звучит её вопрос, и в нём я слышу немое обвинение, которое бьёт наотмашь.

В носовых пазухах нарастает давящее напряжение, глаза наполняются горячими слезами. Как, чёрт возьми, я могу произнести эти слова вслух?

—Я… — я снова и снова сглатываю, пытаясь подавить клубок вины, печали и сожаления, который душит меня изнутри. —Я не могла пойти.

—Эми. Только не говори мне… — она зажимает рот ладонью, и в её взгляде читается ужас. —Ты бросила Ксеро у алтаря?

Все эмоции, которые я так тщательно сдерживала, прорываются сквозь тонкую плотину, пытаясь вырваться наружу вместе с рыданиями. Я тяжело дышу, чувствуя, как грудь сковывает стальное кольцо, и тяжесть моего выбора заставляет меня опуститься в кресло напротив. Как это прозвучит со стороны? Жестоко, бесчеловечно. Я месяцами делилась своими самыми сокровенными тайнами и самыми тёмными желаниями с человеком в камере смертников, мы сблизились до состояния почти мистического родства, и это стало нашим спасением, а я бросила его у алтаря. От одной этой мысли мне становится физически дурно, и я тону в море ненависти к себе за свою трусость.

—Ты не понимаешь, — хриплю я, и мой голос звучит чужим, разбитым.

—Что случилось?

—У меня всё было готово. Наряд. Торт. Игрушки… А потом я совершила ошибку — проверила почту.

Майра берет меня за холодную, дрожащую руку. Её прикосновение кажется обжигающим. —Что ты увидела?

—Конверт, — у меня перехватывает дыхание, и я подавляю мелкую дрожь, пробегающую по спине. —В нём была фотография, на которой я в детстве привязана к каталке, во рту у меня кляп, а к вискам прижаты электроды. Они были повсюду на моём теле, а я была обнажена.

Её глаза расширяются до предела. —Что ты сделала?

—Я вызвала полицию. Они допрашивали меня целую вечность, требуя сказать, когда была сделана фотография и кто мог её прислать. Когда я рассказала им о своих пропавших воспоминаниях, они повели себя так, будто я лгу или фантазирую. Я делаю прерывистый, судорожный вдох. —Когда я наконец добралась до тюрьмы, женщина на входе не пустила меня.

—Но у тебя было специальное разрешение!

Чувство вины сдавливает мне грудь, мешая дышать. Ксеро пошёл на огромный риск, чтобы организовать эту свадьбу, и всё пошло прахом из-за моей невнимательности, из-за этого чёртового конверта. —Я опоздала всего на несколько минут, но этого было достаточно, чтобы охранник, злая сука с каменным лицом, испортила нашу первую и последнюю возможность встретиться в реальной жизни.

—Ты хотя бы позвонила ему? Попыталась объясниться?

Мои глаза снова наполняются предательскими слезами. —Я звонила, звонила без остановки, но кто знает, получил ли он моё последнее сообщение, успел ли его услышать…

Она хмурит брови, и в её взгляде я вижу не осуждение, а боль — за меня, за него, за всю эту нелепую трагедию. —О, Эми. Мне так жаль.

Я смотрю себе на колени, ненавидя себя за то, что отвлеклась, ненавидя пробки, замедлившие мой путь, ненавидя ту тюремную надзирательницу с её ухмылкой, позволившую Ксеро умереть с мыслью, что его любовь ко мне была игрой в одни ворота.

—Ты уверена, что на той фотографии была ты? — спрашивает она, меняя тему разговора с моего провала на что-то более осязаемое.

В глубине души я благодарна ей за эту тактичность, но сам вопрос вызывает новую волну беспокойства, колючей и холодной. Я открываю свой телефон, листаю до галереи и показываю ей сделанный мной снимок экрана с тем изображением. Оно настолько тревожное, что я не могу смотреть на него прямо.

Она несколько напряжённых секунд всматривается в пиксели, а потом произносит с уверенностью: —Это искусственный интеллект. Генерация.

—С чего ты взяла? — спрашиваю я, не в силах поверить в такое простое объяснение.

Она переключается на веб-браузер, быстрыми движениями пальцев вводит несколько слов и открывает чёрно-белую фотографию Джека Николсона. —Знакомо?

Я качаю головой, не понимая связи.

—Это кадр из фильма „Пролетая над гнездом кукушки“. Кто-то, должно быть, использовал ИИ, чтобы наложить твои черты на этот образ в… Она возвращается к оскорбительному изображению на моём телефоне, увеличивая его. —Сколько тебе там, девять, десять лет?

—Понятия не имею. Но это не искусственный интеллект.

—Откуда ты знаешь?

—Там точно указано расположение моих шрамов, — говорю я тихо и указываю на экран: на едва заметную горизонтальную линию, идущую от левой стороны талии и теряющуюся в тени живота, а затем на более глубокий, зубчатый след, пересекающий правую часть живота.

Майра тихо ахает, и в её глазах мелькает что-то новое — может быть, жалость, а может, страх. —Я не знала, что они у тебя есть.

—Это потому, что я никогда не показывала их на публике, — бормочу я, отводя взгляд. — Да и сама стараюсь не смотреть.

—А что, по-твоему, происходит? — спрашивает она, и её голос звучит осторожно.

Я наклоняю голову, и прядь обесцвеченных волос падает мне на левый глаз, создавая временную завесу между нами. Моё раннее детство — это глухая, непроницаемая кирпичная стена небытия. Как будто моя сознательная жизнь началась за несколько недель до одиннадцатого дня рождения, хотя я умела читать, писать, считать и безошибочно узнавала в двух взрослых своих родителей.

—Эта фотография настоящая, — отвечаю я с леденящей уверенностью. — Что ещё, кроме электрошоковой терапии или чего-то подобного, могло стереть из моей памяти целое десятилетие?

—Но ты же всегда говорила, что была автомобильная авария… Твои родители…

—Так мне твердили мама и папа, но эта фотография говорит об обратном, — перебиваю я её, и в голосе слышится давно копившаяся горечь.

—Ты им звонила? Показывала?

Я устало вздыхаю, вспоминая тот тягостный, полный взаимных упрёков разговор. —Они были вторыми, кому я позвонила, сразу после полиции.

—Зачем ты вообще вызвала копов? Почему не пришла сразу ко мне?

Я протягиваю руку и пролистываю до следующей фотографии в галерее — снимка приложенной записки. —Потому что в конверте была не только фотография. Там была записка, в которой говорилось, что моё время вышло и что я буду кричать на каком-то столе.

—Что это значит? Что за стол? — её брови снова сходятся.

Я задерживаю дыхание, качаю головой и опускаю взгляд, чувствуя, как по спине пробегает холодный пот. Я не могу смотреть ей в глаза, не могу вынести того, что она может там прочитать.

—Эми? — её голос звучит настойчивее, она наклоняется ко мне.

Как бы мне ни хотелось выложить Майре всю правду, рассказать не только о письме, но и о том, что произошло после ухода полиции, я не могу. Если я скажу ей, что убила человека, она автоматически станет соучастницей, и я не допущу, чтобы это повторилось. Я усвоила этот болезненный, выжженный в памяти урок в прошлый раз.

Когда мы учились в Академии Тургиса, я совершила роковую ошибку, рассказав ей о своих отношениях с мистером Лоусоном, тем хищником в костюме, что преподавал нам музыку. В то время я была слишком впечатлительной, изголодавшейся по простому человеческому вниманию, которого так не хватало от вечно занятых мамы и папы. Он заполнил эту зияющую дыру в моей душе и, конечно же, воспользовался этим. Через несколько месяцев после того, как наши —особые уроки начались, у меня прекратились месячные, и однажды в пятницу вечером он пригласил меня к себе домой на —особенный ужин. На следующий день я узнала, что он обманом заставил меня принять таблетку для прерывания беременности. Я не понимала, что происходит, пока не свалилась на пол в его гостиной от болезненных спазмов и не началось кровотечение. Я умоляла его позвонить в службу 911, но он лишь успокаивал, что утром со мной всё будет в порядке. Заговорил он только после того, как я, решив, что умираю, попыталась позвать на помощь свою маму. На следующей неделе я попросила его встретиться со мной в саду на крыше школы, чтобы —поговорить.

Скажем так, наш разговор закончился тем, что он разбился насмерть, упав с парапета.

Все, включая полицию, сочли, что мистер Лоусон покончил с собой, не вынеся груза вины, пока Майра, желая помочь, не позвонила своей старшей сестре Мартине и не попросила её сохранить всё в тайне. Мартина, учившаяся тогда на юридическом факультете, вместо помощи тут же заявила на меня в полицию, что привело к моему аресту прямо посреди урока биологии. То, что произошло дальше, было кромешным адом, и меня бы отправили в колонию для несовершеннолетних, если бы мне на тот момент не было всего тринадцать. Мама и папа, бледные от стыда и ужаса, наняли доктора Сэйнт, чтобы та помогла мне сослаться на невменяемость, меня исключили из школы, а в день моего восемнадцатилетия моё дело как несовершеннолетней наконец закрыли. Я получила на всю жизнь врезавшийся в память урок о том, как важно хранить самые тёмные свои секреты за семью печатями.

—Эми, ты в порядке? Ты побледнела, — её голос возвращает меня в настоящее.

Я поднимаю голову и натягиваю на лицо что-то, должно быть, похожее на улыбку. —Всё нормально. Просто вспомнила… Полиция забрала фотографию и письмо в качестве улик и предупредила меня, чтобы я не публиковала их в интернете.

—Как будто ты способна на такое, — фыркает она, но в её взгляде читается недоверие. —Чего я не понимаю, так это того, как этот тролль вообще вычислил твой адрес. Ты же всегда была так осторожна.

—С чего ты взяла, что это был именно тролль? — спрашиваю я, и в моём голосе звучит неподдельное удивление.

Она качает головой, рыжие волосы колышутся. —Я всё ещё склоняюсь к мысли, что это искусственный интеллект. Но если это настоящая фотография, которую ты не можешь вспомнить, тебе нужно поговорить с мамой. Серьёзно поговорить.

У меня перехватывает дыхание. Майра, при всей её бунтарской внешности, всегда держала свою семью на почтительном расстоянии. Её родители не одобряли буквально ничего из того, что она делает, — ни карьеру в издательском деле, ни работу в фетиш-магазине —Страна чудес. Тем не менее, они отчаянно, почти навязчиво хотят, чтобы она вернулась в лоно семьи.

Сколько я себя помню, мои родители, напротив, просто хотели, чтобы я держалась от них подальше. Вот почему они отправили меня в закрытую Академию Тургиса, хотя я могла бы учиться в обычной школе, и вот почему они купили мне этот дом на другом конце города, будто отгородившись от меня физически. Я заставляю их чувствовать себя неловко, я — живое напоминание о чём-то, о чём все предпочитают молчать. Доктор Сэйнт пыталась объяснить это чувством вины выжившего, дескать, я была единственной, кто серьёзно пострадал в той самой автокатастрофе. Но теперь, когда эта фотография всплыла, я начинаю думать, что это объяснение — полная, изящно сработанная чушь.

—Так чем же закончится книга? — спрашивает она, снова пытаясь отвлечь меня от мрачных мыслей, перевести разговор в рабочее русло.

Мои плечи бессильно опускаются. Отличный вопрос. На который у меня до сих пор нет ответа. —Понятия не имею. Я не думала о финале. Не думала ни о свадьбе, ни о казни… всё смешалось.

—Как ты относишься к тому, чтобы указать настоящую причину, по которой ты не пришла? Сделать это сильным, драматичным моментом?

Я вздрагиваю, как от удара. Я ни за что не позволю всему миру, всем этим жаждущим сенсаций незнакомцам, узнать, что я не могу вспомнить собственное детство, особенно если оно было связано с чем-то вроде электрошоковой терапии. —Это… — я снова качаю головой, чувствуя, как сжимается горло. — Майра, я не могу. Не сейчас.

Она тяжело вздыхает, и я вижу в её глазах разочарование, которое она старается скрыть. Мне не хочется её подводить, но эта пустота в памяти — словно открытая, гноящаяся рана, до которой больно дотрагиваться. Когда я согласилась написать основанную на реальных событиях историю любви, связанную с преступлением, я знала, что мне придётся открыть часть себя, но не настолько. Не до самых костей.

Скорее всего, за фотографией стоял именно Джейк, и он отправил её, чтобы сорвать мои планы, помешать свадьбе с Ксеро. Когда это не сработало и я всё же вышла из дома, этот мерзкий ублюдок, должно быть, решил, что разговор окончен, и напал на меня прямо у порога.

Я думала, что обеспечила себе полную конфиденциальность. Майра договорилась, чтобы всю мою почту, связанную с Ксеро, отправляли её помощнице Кайле, которая пересылала её на абонентский ящик, а уж оттуда — ко мне. Джейк не должен был узнать о моём местонахождении, не получив информацию либо от самой Майры, либо от Кайлы. Мысль об этом заставляет по спине пробежать новый холодок.

—Почему бы нам не отпраздновать твой день рождения и не обсудить всё это, когда ты закончишь рукопись? — говорит она, поднимаясь с дивана, её голос вновь пытается звучать бодро. —Тогда и выпьем это шампанское.

—Спасибо, — я снова выдавливаю из себя улыбку в ответ на её попытку подбодрить меня, но чувствую, как она получается кривой и безжизненной. —Подожди, я хотя бы уберу шампанское в холодильник.

Я несу бутылку на кухню, стараясь не смотреть на пол, и открываю холодильник. И замираю. В торте —Красный бархат, который я заказала для нас с Ксеро, чтобы мы могли символически отпраздновать нашу свадьбу, зияет глубокая, непристойная дыра. Вся его бархатистая поверхность испещрена белыми, застывшими разводами. Такое ощущение, будто кто-то засунул в него что-то и кончил прямо на глазурь.

Сдерживая странное, почти научное желание провести пальцем по белому веществу, чтобы проверить его текстуру и солёность, я ставлю шампанское на полку для бутылок и резко захлопываю дверцу. Если мой мозг способен сгенерировать целый, детализированный труп, то испорченный торт —Красный бархат кажется уже пустяком, почти безобидной шуткой расстроенной психики.

Когда я возвращаюсь в гостиную, Майра уже стоит, уставившись в свой телефон, и выражение её лица говорит о том, что новости нерадостные.

—Что-то случилось с твоей учётной записью, — говорит она, не отрывая взгляда от экрана.

Я пересекаю комнату и беру свой телефон, но обнаруживаю, что вышла из приложения. Когда я ввожу своё имя пользователя и пароль, на экране появляется безликое уведомление об ошибке.

—Что там? — её голос звучит тревожно.

—Аккаунт заблокирован за нарушение правил сообщества, — бормочу я, чувствуя, как где-то глубоко внутри начинает закипать бессильная ярость.

—Что? Почему?

Я захожу в свой почтовый ящик, где меня уже ждёт официальное, бездушное сообщение от администрации платформы. —Чёрт, — вырывается у меня, когда я пробегаю глазами по тексту.

—Что теперь? — Майра подходит ближе.

—Меня исключили из партнёрской программы. Это значит, что мне не заплатят ни цента за все эти вирусные видео, за все эти часы эфира.

—Позвони Гэвину, — тут же говорит Майра, переходя в режим решения проблем. — Сейчас же. Он добьётся твоего восстановления, у него там связи.

Я закатываю глаза, и этот жест полон такого раздражения, что его невозможно скрыть. Гэвин действительно работает в этом приложении на какой-то технической должности и мог бы помочь за считанные минуты, но всё, что с ним связано, вызывает у меня глубокое, почти физическое отвращение. Мы все трое учились вместе в Академии Тургиса, но общаемся теперь только через Майру. Он — постоянный, почти навязчивый клиент в её фетиш-магазине и ведёт их сайт электронной коммерции. Со стороны он кажется безобидным, даже жалким, но его отчаянное, неуклюжее желание прикоснуться к миру БДСМ проскальзывает в каждом его слове, в каждом взгляде, и это вызывает у меня тошноту.

—Давай я хотя бы попробую связаться со службой поддержки через официальную форму, — бормочу я, пытаясь оттянуть неизбежное.

—Слишком долго, — Майра уже достаёт свой телефон и что-то быстро печатает. — Я уже написала ему, чтобы он пришёл сюда сегодня в восемь. Разберётесь на месте.

Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

Я уже собираюсь возразить, привести десяток причин, почему это ужасная идея, как вдруг в тишине дома раздаётся тихий, но настойчивый звонок моего второго телефона. Того, что лежит наверху. Того, который я использую исключительно для текстовых сообщений и разговоров с Ксеро. Оставив Майру у открытой двери, я разворачиваюсь и почти бегом лечу наверх, туда, где оставила телефон на прикроватной тумбочке. Этот номер есть только у одного человека на свете. И этот человек мёртв.

Моё сердце бешено колотится, отдаваясь глухими ударами в висках, когда я вбегаю в спальню. Телефон уже перестал звонить, но экран светится, показывая уведомление о новом сообщении. Ксеро, должно быть, отправил его из своей камеры заранее, там, где не было связи, настроив отложенную отправку. Или… Или теперь, когда он мёртв, администрация тюрьмы перевезла его личные вещи в зону, где есть сигнал, и кто-то…

Я разблокирую телефон дрожащими, предательски влажными пальцами. Первые же строки его последних слов выбивают из меня остатки воздуха.

Ужасно осознавать, что все наши отношения были фикцией, и всё ради написания бестселлера.

—Что? — вырывается у меня шёпот, и голос срывается.

На экране появляется следующее сообщение, будто насмехаясь над моим непониманием.

И женщина, чей адрес для переписки ты мне дала, была совсем не ты.

У меня отвисает челюсть. Неужели его помиловали в последнюю минуту? Я тут же отгоняю эту безумную, сладкую надежду. Ксеро был пойман с поличным — в буквальном смысле, с окровавленными руками и вырванным сердцем в них. Полиция ворвалась в дом, когда он заканчивал своё дело. Если бы он сбежал из тюрьмы или его казнь отменили, об этом трубили бы все новости. Майра бы обязательно что-нибудь сказала.

Следующее сообщение возникает на экране, холодное и неумолимое:

После казни я пошёл по адресу и увидел, что на ней был медальон моей матери.

Под текстом загружается фотография. На ней — его татуированная рука, сжимающая в ладони знакомое серебряное ожерелье с подвеской в форме сердца. То самое, что Ксеро прислал мне в подарок, но я так и не получила. Мы думали, что оно затерялось на почте. Что оно делает у Кайлы? Как оно могло оказаться у неё?

Пальцы летают по клавиатуре:

Ты жив?

Ответ приходит почти мгновенно, будто он ждал:

Как такое вообще возможно, если ты вырвала моё сердце ещё до того, как палач коснулся рубильника?

Я ввожу новое сообщение, чувствуя, как реальность начинает плыть у меня под ногами:

Как ты это делаешь? Как ты можешь писать?

Через несколько секунд, будто наслаждаясь моим замешательством, он отвечает:

Электромагнитное излучение. Призраки — это просто сгустки энергии, Аметист. А энергия никуда не исчезает.

—Полезно, — бормочу я сама себе, и в голосе слышится истерическая нотка.

Следующее его сообщение заполняет экран:

Хочешь знать, что ещё я нашёл в квартире этой врушки?

Не обращая внимания на его вопрос, в панике я переключаюсь на браузер и лихорадочно ищу информацию о казни Ксеро. Все крупные новостные порталы в один голос сообщают: Ксеро Гривз был объявлен мёртвым в 18:05. В нескольких статьях, помеченных как —шокирующий контент, упоминаются неофициальные, просочившиеся в сеть кадры, на которых Ксеро корчится в электрическом стуле.

Ещё одно сообщение всплывает поверх окна браузера, настойчивое и властное:

Ты говорила, что мой последний подарок затерялся на почте. Я нашёл его у неё на прикроватной тумбочке, рядом с тюбиком дешёвой губной помады. Я когда-нибудь рассказывала тебе, что мы делаем с ворами в тюрьме? Особенно с теми, кто крадёт то, что предназначено не им.

Через несколько мгновений экран снова мерцает, заливаясь холодным синим светом очередной загрузки. Новая фотография возникла, как гнойник, вскрывшийся на экране.

На ней — женщина. Её волосы, обесцвеченные до того мертвенного, грязновато-платинового оттенка, что бывает у трупов после долгого лежания в воде, спутаны и прилипли ко лбу и щекам. Цвет — точь-в-точь как у меня. Это первое, что режет взгляд — это пародия, это кража.

Она склонилась над письменным столом, и её поза неестественна, вывернута: спина выгнута дугой, шея напряжена до дрожи в жилах. Комната за её спиной — не комната, а святилище, склеп, посвящённый ему. Каждый сантиметр стен заклеен распечатками его фотографий, вырезками из газет, пиксельными скриншотами с новостей. Его лицо, его глаза, его ухмылка смотрят на неё со всех сторон, десятками, сотнями повторений. На столе, среди разбросанных ручек и листков с его цитатами, валяется знакомый серебряный медальон в форме сердца. Он лежит на глянцевой чёрно-белой фотографии, где Ксеро улыбается — редкая, почти детская улыбка, которую он дарил только мне. Теперь на ней лежит этот кусок металла, будто на могильном камне.

Но глаза не могут оторваться от центра кадра. От её лица.

Из её карих, слишком широко распахнутых глаз текут слёзы. Они смешиваются с тушью, превращаясь в чёрные, маслянистые потоки, которые разъедают кожу, оставляя грязные дорожки на бледных, почти серых щеках. Губы. Её тонкие, накрашенные липкой алой помадой губы растянуты до предела, до белесых заломов в уголках рта, где кожа вот-вот треснет. Они плотно, с силой, обхватывают чёрный, глянцевый, отвратительно реалистичный фаллоимитатор. Тот самый. Слепок с него. С Ксеро.

Игрушка массивная, чудовищно большая для её хрупкого рта. Почти вся её длина, толстая и с выпуклыми, отлично проработанными венами, скрыта у неё внутри. Горло неестественно выпячивается, натянутая кожа на шее пульсирует от спазмов. Основание игрушки, огромное и чёрное, давит ей на губы, впиваясь в них, а круглая присоска внизу, предназначенная для крепления к поверхности, беспомощно болтается в воздухе, отражая вспышку камеры жалким бликом.

Выражение её лица — это не экстаз. Это гримаса глубочайшего, животного страдания, смешанного с какой-то мазохистской, самоуничижительной преданностью. Ноздри раздуваются, втягивая воздух с хрипом. На переносице и лбу собраны в тугой узел морщины боли. Один глаз частично прикрыт, будто она пытается спрятаться, другой — остекленевший, полный слёз — смотрит прямо в объектив, умоляя о чём-то, что уже никогда не наступит. Слюна, смешанная с алой помадой, стекает по её подбородку тонкой, блестящей нитью и капает на разложенные внизу письма — его письма, написанные угловатым почерком, которые теперь будут испорчены навсегда.

Это не страсть. Это наказание. Это акт символического удушения, исполняемый с жестокой, методичной тщательностью. И по тому, как её пальцы впиваются в край стола, костяшки белеют от напряжения, а тело содрогается в мелкой, неконтролируемой дрожи, ясно одно — она не собирается останавливаться. Она будет глотать эту пародию на него до тех пор, пока либо не порвутся связки в горле, либо не сойдёт с ума, под взглядами сотен его бумажных глаз.