ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ

КСЕРО

Это поразительно.

Аметист тащит труп через задний двор к деревьям, растущим на границе кладбища, и то и дело оглядывается через плечо, чтобы встретиться со мной взглядом.

Я не знаю, что творится в ее извращенном маленьком сознании. Думает ли она, что я призрак? Или галлюцинация? В любом случае она спокойно реагирует на мое присутствие. Ее реакция — и на мой внешний вид, и на то, что я зарезал человека, — доказывает, что она притворялась нежным цветочком, которому нужно мое руководство.

Все, что этой женщине было от меня нужно, — это нож.

Не говоря уже о богатстве и славе.

Я иду за ней на расстоянии, тяжело дыша под маской и размышляя, как лучше наказать эту отъявленную лгунью. Она заставила меня поверить, что я нашел родственную душу. Она заставила меня открыться ей, рассказать о самых темных уголках моей души. А на самом деле она видела во мне лишь источник дохода.

Аметист идет по кладбищу, не забывая поливать из шланга каменную кладку, ведущую от ее дома. Вода смывает кровь, смывает следы, смывает улики.

Она хитрая маленькая убийца, которая знает, что ей нужно заметать следы.

Судя по тому, как говорила ее мать, она устала покрывать убийства своей дочери. Сколько мужчин она убила и по какой причине? Сегодняшнее убийство было явным случаем самообороны, а учитель музыки — справедливым наказанием за то, что он сделал.

Чего я не понимаю, так это почему Аметист не рассказала мне о других... Если только она не убила их до того, как ей исполнилось десять.

Черт. Откуда мне знать, что она не врет о потере памяти? Что ее разбитые воспоминания — просто еще одна уловка, чтобы вызвать жалость?

Из-за своего хрупкого психического состояния она выделялась среди всех женщин, которые писали мне о своих фантазиях. Она была не очередной фанаткой, мечтающей о плохом парне, а израненной душой, ищущей родственную.

И еще из-за смутного ощущения, что я ее знаю. Что-то в ней было знакомым, хотя я не мог понять, что именно.

Не говоря уже о божественном запахе ее киски.

Задыхаясь, она с трудом пробирается мимо мавзолеев к кладбищу, граничащему с новым домом приходского священника. Впереди — свежевырытая могила, рядом с которой валяются брошенные инструменты. Лопаты, кирки, куски брезента.

Аметист останавливается у края могилы. Хватает сломанную ручку лопаты, которую кто-то выбросил. И прыгает в могилу.

У меня отвисает челюсть.

Эта женщина точно знает, что делает.

Сзади раздаются шаги. Я оборачиваюсь и вижу идущего по дорожке Джинксона. Он сменил тюремную форму на черную толстовку с капюшоном и джинсы.

— Ксеро? — спрашивает он.

Шагнув к нему, я подношу палец к своим замаскированным губам, заставляя его остановиться.

— Что ты делаешь? — шепчет он.

— Наблюдаю за своей одержимостью, — бормочу я.

Он хмурится.

— Президент твоего фан-клуба?

— Да.

— Та женщина, которая бросила тебя у алтаря?

Я вздрагиваю от этого напоминания.

— Та самая.

Он смотрит на могилу, где Аметист оставила труп того мужчины.

— И что она делает?

— Прячет тело. А ты как думаешь?

Джинкссон почесывает голову, хмурясь, словно отражая мое собственное смятение.

За каких-то шесть часов я прошел путь от мысли, что Аметист — убитая горем жертва, которую от нашего союза удерживают козни надзирателя, до предположения, что она — бессердечная мошенница, которая манипулирует людьми ради личной выгоды.

Эта третья версия выходит за рамки вымысла.

— Ты...? — начинает он, но не может подобрать слова. — Ты что, застал ее с другим? Я имею в виду, с другим мужчиной?

— Нет, я не застал ее с другим. По крайней мере, не в том смысле, в каком ты думаешь. И нет, я ее ни к чему не принуждал.

— Понятно. — Он потирает подбородок. — Тогда почему ты стоишь здесь, одетый как неудачник из «Матрицы»? Разве ты не должен помогать своей даме?

— Она — продажная маленькая стерва, которая использовала меня, чтобы заключить контракт на миллион долларов на книгу.

Он колеблется.

— Ты уверен, чувак?

— Ее личный помощник все мне рассказал, — рычу я, чувствуя, как кровь закипает от этого напоминания. — Все эти письма и утренние звонки были просто частью какой-то тюремной порнухи. Способом раскрутить ее аккаунт.

Джинкссон склоняет голову.

— Черт. Это... Что ты собираешься с этим делать?

— Не знаю.

— Если тебе станет легче, я могу ударить ее лопатой по голове и закопать прямо здесь. Никто не узнает.

В моей душе разгорается ярость. Она поднимается из глубин, затмевая все доводы рассудка и самообладания, пока я не начинаю видеть только красное.

Я резко оборачиваюсь. Хватаю его за рубашку. Рычу:

— Никто не тронет Аметист, кроме меня. Держи свои грязные руки подальше от нее.

Он фыркает.

— Ты все еще любишь Аметист.

— Да пошел ты.

Он ухмыляется. Его глаза блестят.

— Никогда не видел тебя таким из-за женщины.

— Говори тише.

Я тяну его обратно к мавзолеям, подальше от открытого пространства, подальше от ее возможного взгляда.

Джинкссон всегда был засранцем. Даже с десяти лет. Он из тех, кто посреди ночи может слезть с нижней полки и пнуть спящего, просто чтобы узнать, который час. Или без спроса берет у кого-нибудь компьютерные игры и возвращает их в пятнах от сока.

За восемнадцать лет, прошедших с тех пор, как мы пришли в это учреждение, он повзрослел, но ненамного. И так и не избавился от своего дурацкого чувства юмора.

Я держу его рядом только потому, что он талантливый и преданный ублюдок.

— Ты что, собираешься ее убить? — спрашивает он.

— Нет, пока я не разгадаю тайну ее разума, — бормочу я.

Он оглядывается через плечо на открытую могилу.

— Разве ты только что не сказал, что она пользователь?

— Кто убивает людей и знает, как избавиться от их тел? — спрашиваю я. — Обычные гражданские так не умеют. Они паникуют, сдаются, звонят в полицию.

— Задел за живое. — Он складывает руки на груди. — Как думаешь, она могла быть шпионкой?

— Из «Мойры»?

Он кивает.

— Нет. Профессионал вырубил бы мужчину, которого она убила. Когда я их застал, она проигрывала и вот-вот должна была умереть. Если бы не я, он бы ее прикончил.

— Ладно, и что в ней такого особенного? — спрашивает он.

— Во-первых, когда я замахнулся ножом, она без колебаний ударила его. А потом сделала это снова. У нее нет рефлекса жертвы.

Он слушает внимательно.

— Во-вторых, она в слезах позвонила матери, которая наговорила ей гадостей обо всех мужчинах, которых она убила. Во множественном числе.

Глаза Джинкссона округляются.

— Интересно.

— В-третьих, много ли вы знаете гражданских, которые могут успокоиться после убийства человека и сразу же приступить к уборке? Которая знает, как заметать следы, как прятать тело, как не оставлять улик?

Наши взгляды встречаются.

Я мысленно возвращаюсь к ее первому письму. Аметист была одной из множества психически неуравновешенных женщин, которые мне писали. Но ее письмо выделялось на фоне остальных.

В то время как другие присылали откровенные фото, использованные трусики и свои плохо написанные фантазии, Аметист интриговала меня. Тщательно продуманными фразами. Бумагой, пахнущей ее божественной киской. Ощущением, что за словами стоит что-то большее.

— О чем ты думаешь? — спрашивает он.

— Понятия не имею. — Я качаю головой. — Она видела, что я иду за ней, но просто смотрела сквозь меня, как будто я был плодом ее воображения. Она не боится меня так, как должна бояться.

Мы стоим рядом, обсуждая ее психическое состояние, когда тихий стон возвращает наше внимание к открытой могиле.

Аметист вылезает из ямы с растрепанными волосами. Со спокойной аккуратностью она опускает труп в открытую могилу и запрыгивает обратно, чтобы поправить положение тела.

— Ты видишь? — бормочу я. — Очевидно, она уже делала это раньше. Это не первый раз.

— Выслушай меня, — говорит Джинкссон.

— Что?

— Она бывшая «Лолита»?

Я хмурюсь.

— Они перестали приводить девушек после нашего первого курса. А ей всего двадцать четыре.

— Они перестали привозить девушек в наш центр, потому что мы постоянно задавали вопросы. А что, если их перевели в другой центр? Что, если программа продолжилась где-то еще?

У меня внутри все сжалось.

Все это время я думал, что это был неудачный эксперимент. Ни одна из девушек, поступивших в академию, не была бывшей «Лолитой», поэтому я решил, что их расформировали. Мне было невыносимо думать о том, что еще больше невинных девушек попадут под влияние этого человека.

— Как, черт возьми, он мог все еще работать? — рычу я.

Он кладет руку мне на плечо.

— Не будь слишком строг к себе. Ты никак не мог знать.

Я киваю. Мой взгляд возвращается к могиле.

— Есть только один способ узнать.

— Ты собираешься спросить ее?

— Она ничего не помнит до десяти лет. Так она говорит.

— Тогда как?

— Расколоть ее. — Я смотрю, как Аметист засыпает могилу землей. — Как только она сойдет с ума, я выведаю ее секреты. Может, она даже подскажет, где он спрятал лабораторию.

— А как же наши клиенты, которые платят нам деньги? Наша работа?

— Наша цель — месть. — Я рычу, чувствуя, как старая ярость поднимается снова. — Эти клиенты нужны только для того, чтобы финансировать поиски моего отца.

Джинкссон не отвечает. Потому что не хочет снова заводить этот разговор.

Мы испробовали все, что только можно вообразить, чтобы выкурить его. От разрушения его бизнеса до убийства его семьи. Я думал, он хотя бы посетит мою казнь. Но он не пришел.

— А что, если он мертв? — спрашивает Джинксон.

— Он жив, — рычу я.

— Может быть, пришло время расслабиться и сосредоточиться на уничтожении «Мойры»?

— Я могу сделать и то, и другое.

Он качает головой, но не тратит время впустую. Для Джинксена все было по-другому. Он с раннего детства жил на улице и был рад возможности получить кров, хорошую еду и компанию сверстников. Для него интернат стал убежищем.

Когда состояние мамы стало безнадежным, она договорилась, чтобы я пожил у ее подруги, у которой была дочь моего возраста. Меня забрали из счастливого дома, привели в дом, полный страданий, и заставили предпочесть учреждение нормальной жизни.

То, что нечто подобное случилось с моими сестрами, только удвоило мое негодование.

— Банда хочет устроить вечеринку в честь твоего возвращения, — говорит Джинкссон.

— Позже.

— Может, нам хотя бы проветрить твою квартиру? — спрашивает он. — Убить запах застоя?

— Пока нет. — Я киваю в сторону открытой могилы. — Я остаюсь с ней.

— Где?

— На Парейсий-драйв, 13.

Он присвистывает.

— Совпадение?

— Теперь ты понимаешь, почему я не могу ее убить? — Я смотрю на Аметист, которая разравнивает землю над телом. — Кроме того, теперь, когда он думает, что я мертв, он станет небрежнее. Если она бывшая «Лолита», я допрошу ее, чтобы найти зацепки.

Джинкссон собирается возразить, но тут из могилы вылезает Аметист.

Она тяжело дышит. Перепачканная еще больше. Ее чулки сползли с пояса для подвязок и теперь болтаются на лодыжках, придавая ей такой вид, будто ее хорошенько оттрахали.

Мой член возбуждается. Ощущение сопровождается приступом ревности.

Может, она и лживая, коварная маленькая призрачная штучка, но единственный мужчина, который может ее трахнуть, — это я.

— Это твой участок, — говорит Джинкссон, кивая в сторону могилы.

— О чем ты?

— О том, который купил твой фан-клуб. Где стоит статуя Мрачного Жнеца.

Я скалю зубы.

— Ты, блин, шутишь.

— Вовсе нет. Кто-то подслушал, как могильщики говорили об этом. Она закопала его прямо на твоем участке.

— И она использует его, чтобы избавляться от подонков? — рычу я, стиснув зубы.

Он пожимает плечами.

— Вы хотите, чтобы кто-то убрал труп?

— Да. — Я сжимаю руки в кулаки. — Пусть его выкопают, забальзамируют и привезут в дом номер 13.

— Есть, сэр. — Ухмыльнувшись, Джинкссон отдает мне честь и исчезает за мавзолеем.

Я возвращаюсь на кладбище, уже прикидывая, как еще можно запугать это маленькое привидение. Никто не играет на моих эмоциях. Не отец и уж точно не какая-то двуличная женщина, пытающаяся нажиться на моей дурной славе.

Она смахивает грязь с корсета и ковыляет обратно к тропинке. Каждые несколько шагов она оглядывается на меня и вздрагивает. Но не убегает. Не прячется. Не зовет на помощь.

Она принимает мое присутствие как данность.

— Когда я с тобой закончу, Аметист Кроули, от тебя останется лишь нервное расстройство. — Я шепчу в темноту, зная, что она не слышит. — Я выверну тебя наизнанку и выпотрошу все твои грязные секреты. Я устрою тебе кровавую бойню.

И я улыбаюсь под маской. Потому что впервые за долгое время у меня есть цель.

И она стоит передо мной в сползших чулках, с кровью на корсете и с телом в могиле.