ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТЫРЕ

КСЕРО

Сбежать из тюрьмы оказалось сложнее, чем я предполагал.

После того как врач констатировал мою смерть, он подделал свидетельство о смерти Джона и организовал вывоз наших тел из здания в городской морг. Бюрократическая машина, которая должна была меня уничтожить, теперь работала на меня.

Так что я все же покинул тюрьму в мешке для трупов.

Лежать в темноте, притворяясь мертвым, пока санитары грузили носилки в фургон, было почти поэтично. Я вдыхал запах формальдегида и разложения и думал о том, что смерть пахнет именно так — дешевыми химикатами и чужими болезнями.

Через несколько часов после того, как я должен был жениться на Аметист, я воссоединился со своей машиной — BMW 1963 года со съемной крышей, которую я с любовью угнал у одного из братьев, которых убил. Она стояла в гараже Джинкссона, накрытая брезентом, с полным баком и заряженным аккумулятором.

Первой остановкой стал дом Аметист. Мне нужно было сообщить ей, что я все еще жив.

Я не ожидал, что дом окажется таким большим. Из ее писем я узнал, что она живет одна в узком доме с одной спальней и кабинетом на втором этаже. Но это новое здание было довольно большим — три этажа, широкий фасад, дорогая отделка.

Тем не менее я звоню в звонок. Склоняю голову. Опускаю поля своей тюремной фуражки... На всякий случай, вдруг Аметист не одна.

Дверь открывается, и на пороге появляется черноволосая женщина. Она слишком высокая и у нее слишком большие глаза, чтобы быть моей девочкой. Однако ее волосы свисают безвольными локонами, а вся левая сторона головы выкрашена в блонд.

Прямо как у моего Аметиста.

— Чем я могу вам помочь? — нерешительно спрашивает она.

— Я ищу мисс Рэйвенли, — отвечаю я.

— Кого? — Она колеблется, но затем ее глаза расширяются от догадки. — Вы имеете в виду Аметист?

— Да.

Я прищуриваюсь, разглядывая ее наряд. На ней черный корсет, но у нее нет пышных форм, которые могли бы заполнить чашечки бюстгальтера, и кружевная юбка, похожая на ту, что Аметист носит в своем подкасте.

Но на ее запястье есть что-то знакомое.

— Где ты это взяла? — Я указываю на медальон в форме сердца. Мамин медальон. Тот самый, который я отправил Аметист.

Она прячет руку за спиной.

— Кто ты такая?

Я врываюсь в ее дом. Она вскрикивает.

— Покажи мне запястье.

Она оборачивается, чтобы сбежать. Я хватаю ее за волосы.

Зажав ей рот рукой, я заглушаю неизбежный крик.

Фильтры могут творить чудеса. Как и косметика с протезами. Но никто не может сказать мне, что это жалкое создание — женщина, которую я люблю.

Воровка бьется в моих руках. Я держу ее, пока она не выбивается из сил. Когда ее мышцы обмякают и она падает мне на грудь, я обхватываю рукой ее горло.

— У тебя есть два варианта, — рычу я. — Первый: ты отвечаешь на мои вопросы, и я ухожу. Второй: я выбью из тебя ответы пытками и оставлю твой дергающийся труп гнить здесь, пока соседи не вызовут полицию из-за запаха.

Она всхлипывает.

— Что выбираешь?

— Первый, — отвечает она из-под моей руки.

— Хорошая девочка.

Дрожа, она прижимается своей тощей попкой к моей промежности. И кажется, что она начинает ласкаться ко мне. Тереться. Заигрывать.

Я держу ее на расстоянии вытянутой руки и гримасничаю.

Никакая бледная имитация не сможет отвлечь меня от моего Аметиста.

— Я собираюсь освободить свою руку. Если закричишь, начнется пытка. Поняла?

Она отвечает отчаянным кивком.

Я убираю руку от ее рта и вытираю ее о ткань своих одолженных брюк. Что-то в этой дешевой версии Аметиста вызывает у меня мурашки по коже. Отвращение. Брезгливость.

— Вопрос первый: где ты взяла этот медальон?

Она поднимает запястье.

— Мой парень.

— Как его зовут? — Я рычу.

Она пытается повернуть голову. Я сжимаю ее горло еще крепче.

— Я давал тебе разрешение на перемещение?

— Нет, сэр, — отвечает она. Ее голос дрожит от волнения.

Я поджимаю губы. Она думает, что это первая глава мрачного любовного романа? Что я буду ее грубым любовником, а не палачом?

Я отбрасываю эту мысль и сосредотачиваюсь на допросе.

— Назови мне его имя.

— Что? — Ее голос повышается на несколько октав.

— Парень, который подарил тебе этот медальон. — Я подчеркиваю каждое слово, сжимая ее горло. — Что. Это. Его. Имя?

— Ксеро, — шепчет она. — Ксеро Гривз.

Мои ноздри раздуваются.

Она даже не похожа на мою Аметист.

— А как тебя зовут?

— Кайла Каплински.

— Понятно, — вру я. Потому что, черт возьми, я ни с кем таким не переписывался. Это имя не всплывало ни в одном письме.

— А что связывает тебя с Аметист Рэйвенли?

Кайла на мгновение замирает. Потом снова поворачивает голову, пытаясь увидеть мое лицо.

— Это правда ты?

— О чем ты?

— Ты — Ксеро. Никто, кроме тебя, не называл ее этой фамилией.

У меня сводит челюсть.

Это обратный адрес Аметист. Сюда я отправлял ей нижнее белье, подарки и письма. А эта женщина намекает, что ее настоящее имя даже не Рэйвенли.

Я отпускаю ее горло.

— Как ты связана с Аметист?

Она резко оборачивается. Ее огромные глаза расширяются, когда она окидывает меня взглядом с головы до ног.

— Я ее личный помощник. Ну, не совсем. Я работаю на ее агента.

— Агента? — Я наклоняю голову.

— Аметист пишет книгу о вашем романе. Мой босс ведет переговоры о продаже книги за миллион долларов.

В душе у меня бушует ярость. Она поднимается из глубин, горячая, как лава, ослепляющая, как вспышка. Но я сохраняю невозмутимый вид.

Нет смысла душить эту тварь. Мне нужно разобраться в ситуации, прежде чем я перестану себя контролировать.

Потому что Аметист не может быть двуличной женщиной, которая притворялась, что у нее есть отношения, чтобы написать книгу. Не может.

— А какова твоя роль во всем этом? — спрашиваю я.

Она выпрямляется. Поправляет корсет, одергивает юбку.

— Это адрес на странице Аметист. Когда люди хотят отправить ей что-то, они обращаются ко мне. Подарки, письма, посылки.

— Ты сортируешь ее почту?

— Да, — отвечает она. И ее взгляд смягчается. — Мне нравятся твои письма. От того, как ты ей пишешь, у меня сердце замирает.

Ярость стучит у меня в ушах, заглушая ее следующие слова. Это излияние сочувствия по поводу моего детства и несправедливостей, которые причинил мне и другим отец.

Я смотрю на эту болтливую женщину, и по моей коже бегут мурашки от отвращения.

Она знает мою болезненную историю. Мои самые сокровенные мысли. Она перечитывала мои письма, прежде чем передать их Аметист.

— Ты инсценировал свою смерть, чтобы продолжить мстить? — спрашивает она.

Я поднимаю брови. Это резонный вопрос, учитывая, что я стою перед ней в день своей казни. Я пристально смотрю в ее карие глаза, побуждая ее продолжать.

— Ну, ты ведь закончил свою миссию в тюрьме, верно?

— Какую?

— Убить своего третьего брата?

— О?

Она прислоняется к стене. Расслабляется, чувствуя себя в безопасности. Дура.

— Ты убил свою мачеху и двух ее сыновей, но в письме говорилось, что их было трое. Так что, полагаю, третий оказался в тюрьме.

— Продолжай.

— Ну, это вполне логично. — Она пожимает плечами. — Он совсем спятил после того, как ты врезал ему головой в писсуар. Кстати, я порадовалась, когда ты наконец дал ему отпор. Но в общем, после того как твой отец разорился и перестал платить за это заведение, твой брат, наверное, пустился во все тяжкие и в итоге оказался за решеткой.

— Это проницательное умозаключение.

— Но права ли я? — Она вскидывает брови.

Я киваю. Чувствуя, как желудок сжимается, а кислота подступает к горлу.

Эти слова предназначались для Аметист. Для ее ушей, ее сердца, ее души. А не для этой вороватой выскочки.

Она прижимает руки к груди. Мамин медальон звенит о дешевый браслет с брелоками.

— Я так и знала. Такой опытный убийца, как ты, не позволил бы полиции схватить себя просто так. Я знала, что ты в тюрьме, чтобы завершить дело.

— Что еще?

Она прикусывает губу.

— Что ж, в экстренном новостном подкасте говорится, что вас казнили несколько часов назад. Раз вы здесь, то я могу только предположить, что ваш брат занял ваше место на электрическом стуле?

Я медленно хлопаю в ладоши.

— Впечатляет.

Ее глаза сверкают.

— Ксеро, ты выше всяких похвал, и я имею в виду не только твою мужественную красоту. И даже не то, через что тебе пришлось пройти. Твоя сила, твоя решимость, твоя преданность мести...

Я понятия не имею, о чем, черт возьми, она говорит. Она читает мои письма и думает, что знает меня. Но она не знает ничего.

— С того момента, как я увидела твою фотографию в полицейском участке, я почувствовала, что между нами есть какая-то связь. — Она сжимает кулак для выразительности. — Духовная. Судьбоносная.

— Я начинаю чувствовать то же самое, — говорю я, вкладывая смысл в каждое слово. Но все мои внутренние побуждения сводятся к ее насильственной кончине. — Но мне любопыдно. Ты так много знаешь обо мне, но я ничего не знаю о тебе.

Ее лицо вытягивается.

— Это правда.

— Расскажи мне о себе.

— Серьезно? — спрашивает она. Ее щеки розовеют.

— Есть ли где-нибудь место, где мы могли бы чувствовать себя более комфортно? — Я бросаю взгляд вверх по лестнице.

Она пожимает плечами. Ее тонкие губы нелепо надуваются.

— Можешь спрятаться в моей комнате.

Я склоняю голову.

— Спасибо, Кайла.

---

Она несется по коридору и взлетает по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Я иду за ней, стараясь не отставать, чтобы эта маленькая проказница не подняла тревогу.

Каждый взмах ее руки заставляет мамин медальон ударяться о перила. Звон металла о дерево, резкий, раздражающий.

Такими темпами она испортит мою драгоценную реликвию.

Ее спальня большая. С белыми стенами, с окнами, выходящими на улицу. Вся левая стена увешана моими увеличенными фотографиями.

Полицейские снимки. Фото с камер наблюдения. Даже те, что я отправлял Аметист — автопортреты в тюремной библиотеке, мое лицо крупным планом.

Все распечатано, увеличенно, обрамлено.

— Где ты это взяла? — спрашиваю я.

— Аметист выкладывает их на облачный диск, чтобы я могла превращать их в слайд-шоу для ее подкастов. — Она поворачивается, ее шоколадные глаза сияют. — Вы когда-нибудь видели ее подкасты?

— Одну из них.

— Ну, я сделала эти фоны для ее зеленого экрана.

У меня сжимается челюсть.

Я согласилась, что Аметист может использовать фотографии. Для себя. Но не давала ей разрешения делиться ими с третьими лицами. Не давала разрешения на то, чтобы их распечатывали и вешали на стены чужих спален.

Она тычет мне в лицо большой кружкой.

— Тебе нравится моя кружка с Ксеро?

Это кофейная кружка с моим портретом без рубашки. Но с чьей-то чужой нижней частью тела. Я могу это сказать, потому что его бедра слишком блестят от масла, а узкий пенис изогнут в сторону.

— Где ты это взяла?

— Я использую эти фотографии для создания мерча.

— Мерча?

— Я открыл интернет-магазин, где продаются ручки, чехлы для телефонов, блокноты, брелоки, кружки... и тому подобное. — Она улыбается. — Это пока новинка, но люди раскупают все.

У меня сжимается челюсть. До боли, до скрежета зубов.

— Эта фотография не соответствует действительности.

Она хихикает.

— Конечно нет, глупышка. Ты в два раза больше этой порнозвезды.

— А откуда тебе это знать? — спрашиваю я.

С радостным визгом она бросается к прикроватной тумбочке и выдвигает ящик.

Вся кровь отливает от моего лица, когда я понимаю, что она собирается достать.

Когда она достает силиконовую форму моего члена, у меня перед глазами все плывет.

Та самая игрушка. Заказанная по моим размерам. Отправленная Аметист как символ нашей связи.

В руках этой воровки.

Эта женщина, которая утверждает, что знает меня как облупленную, явно напрашивается на смерть.

— Это развязывает мне руки, — бормочу я.

Ее улыбка меркнет.

— Ты не против? Я имею в виду, что эти наборы стоят всего пятьдесят баксов. Ничего страшного.

Теперь она пытается оправдать свою кражу. Свою торговлю моим телом, моей интимностью, моей душой.

Интересно.

— Но можешь взять его, как хорошая девочка? — спрашиваю я, понизив голос на несколько октав.

Ее глаза расширяются. Она отстраняется, опуская ресницы. Это выглядит как попытка соблазнить меня, но я чувствую себя слишком униженным, чтобы обращать на это внимание.

— Назови дырочку, — отвечает она. В ее голосе сквозит похоть. Готовая, влажная, нетерпеливая.

Я бы скорее выколол себе глаза, чем позволил этой мерзкой сучке взять мой фаллоимитатор. Но наказание должно соответствовать преступлению.

Она хотела попробовать мой член.

Теперь подавится им.

— В рот, — говорю я. — Покажи мне, на что ты способна, и глубоко засунь в рот этот фаллоимитатор.

— На кровати?

Я указываю рукой на ее маленький письменный стол.

— Вон там.

Она неторопливо пересекает комнату. Ее взгляд снова скользит вверх и вниз по моему телу. Оценивает. Желает.

Я замираю. Мое дыхание учащается при мысли о ее неминуемой кончине.

Женщина, достаточно умная для того, чтобы догадаться, почему меня поймали, должна была прочитать отрывок, который я написал о Макмерфи и другом полицейском, который пытался снять с меня пирсинг. Должна была понять, что я делаю с теми, кто использует мое тело без спроса.

Или она настолько одурманена нашими парасоциальными отношениями без ее согласия, что не понимает, что ее жизнь в опасности?

Возможно.

Я ничем не отличаюсь от этого существа, учитывая, что попал в ту же ловушку, что и Аметист. Что я на самом деле знал о женщине, которую люблю? Пока я думал, что между нами установилась связь измученных душ, она превратила наши отношения в семизначную сумму за книгу, товары и черт знает что еще.

Кайла швыряет фаллоимитатор на стол. Активирует отсос, вырывая меня из моих горьких размышлений. Она плюхается на стул и проводит бледным языком по лестнице Иакова.

Я потираю подбородок. Хмурюсь.

— Что случилось? — спрашивает она.

— Это ты называешь глубоким минетом?

Ее глаза расширяются.

— Конечно, нет. — Она обхватывает основание члена и опускает рот на головку. — Вот так?

Я прислоняюсь к стене. Блуждаю взглядом по комнате, по стене с моими фотографиями, по кружке с чужим телом.

— Это больше похоже на поверхностный минет, но для начала сойдет.

— Научишь меня? — Она хлопает ресницами.

А.

Она хочет, чтобы ей говорили.

Поправка. Она хочет грязных разговоров. Хочет, чтобы я был тем Ксеро из писем — жестоким, доминантным, безжалостным.

— Жадная малышка, — говорю я, понижая голос. — Ты будешь сосать член Ксеро, как будто это твой последний ужин.

— Да, сэр! — шепчет она.

— Руки за спину.

— Вы собираетесь меня связать?

— Только если ты этого заслуживаешь.

— И что потом?

— Сосредоточься на члене Ксеро, — рычу я. — Открой свой грязный рот и проведи им по горлу.

Со стоном она ерзает на стуле. Сжимает бедра, трется о сиденье.

— Вот так? — спрашивает она с набитым ртом. Силиконовый член заглушает ее слова. — Ксеро?

Я отталкиваюсь от стены. Подхожу к ее столу.

— Ты можешь придумать что-нибудь получше. Возьми все это. Возьми его по самые яйца.

Она опускает голову. Давится.

На ее глазах выступают слезы. Она отстраняется, кашляя.

— Ксеро, я не могу...

— Ты так сильно хотела мой член, что украла его копию и превратила одну из своих стен в святилище, — рычу я. — А теперь поклоняйся своему богу, или я тебя уничтожу.

Она давится и задыхается. Слюна заливает основание фаллоимитатора. Она морщится от усилий, пытаясь принять в себя силиконовый член.

— Хорошая девочка. — Я кладу руку ей на затылок. Другой достаю телефон. — Но ты можешь принять еще немного.

Я проталкиваю член дальше.

Ее тело начинает извиваться. Звуки удушья становятся тише, переходя в бульканье, в хрипы.

Я фотографирую ее мучения. Смотрю на экран, на ее искаженное лицо, на выпученные глаза, на силикон, раздирающий горло.

Гадаю, сколько времени ей понадобится, чтобы умереть.

Смерть от удушения обычно наступает за четыре минуты. Некоторым людям требуется целых шесть, чтобы задохнуться. Но смерть от фаллоимитатора — это то, чему нас не учили в академии.

Через две минуты она перестает двигаться.

Я держу ее еще пять минут, чтобы убедиться.

Когда моча заливает пол — теплая, пахучая жидкость растекается по линолеуму, — я отпускаю ее затылок и отхожу в сторону.

Тело падает на стол, а потом на пол. Глухой стук, который никого не разбудит.

Я расстегиваю браслет с подвесками. Снимаю мамин медальон вместе с цепочкой. Протираю его о рубашку, убираю в карман.

Фотографирую на фоне пустого участка стены. Пустая комната, пустая жизнь, пустая смерть.

Поиски отца придется отложить.

Потому что Аметист пора умирать.