ШЕСТЬДЕСЯТ ДВА

ДЕНЬ КАЗНИ

КСЕРО

Остаток недели проходит в суматохе, и не только из-за свадьбы.

Если бы я знал, что общение с заключенными в государственной тюрьме Олдерни будет таким утомительным, я бы не стал рисковать и попадаться. Бумажная волокита, проверки, согласования, бесконечные разговоры с адвокатами — это выматывает больше, чем любая погоня.

Вот в чем беда с планами. Одна маленькая деталь может все испортить. Не успеешь оглянуться, как окажешься в тюрьме строгого режима с билетом в один конец на электрический стул.

С другой стороны, отец не упустит возможности прийти и посмотреть, как меня поджаривают. В конце концов, я лишил его почти всего, что было ему дорого. Репутации, власти, контроля над «Мойрой». Даже его любимый сын, тот самый, что мучил меня в детстве, теперь валяется в лазарете с опухшей мордой.

Я сижу в кабинете тюремного капеллана.

Комната маленькая, с деревянными панелями на стенах и распятием над дверью. Начальник тюрьмы — мой свидетель. Он сидит в углу, сложив руки на груди, и смотрит на часы каждые тридцать секунд. Джинкссон — шафер. Он нервно перебирает в кармане коробочку с браслетами, которые заменят нам кольца.

Священник раскачивается на ногах, словно переживает первую стадию алкогольного абстинентного синдрома. Глаза у него мутные, руки дрожат, он то и дело облизывает губы. Интересно, сколько он уже не пил?

Склонив голову, я барабаню пальцами по скамье. Я не должен так нервничать. Все идет по плану... Почти.

Сегодня утром я разговаривал с Аметист. Ее голос в трубке звучал взволнованно, но счастливо. Арманьяк и торт, которые она заказала, прибыли вчера. Она проверила — красный бархат с кремом, как я просил. У нее уже есть тот маленький черный наряд, который я хочу, чтобы она надела — корсаж из «Страны чудес», чулки, туфли.

Но она все еще ждет мамин медальон, который я отправил ей на прошлой неделе. По ее словам, он, скорее всего, придет сегодня по почте, но я не уверен. Почта в тюрьме работает отвратительно, а цензоры могли задержать посылку для проверки.

Она так и не получила тот первый фаллоимитатор, который я ей послал — его перехватили, наверное. Но медальон... это единственная вещь, которая осталась у меня от мамы. Если его тоже перехватят, я никогда себе этого не прощу.

Задняя дверь открывается.

У меня замирает сердце. Я оборачиваюсь, ожидая увидеть женщину ростом пять футов пять дюймов в черном платье, с сиреневыми волосами и глазами, полными любви.

Офицер Макмерфи с ухмылкой проскальзывает внутрь.

Джинксон оглядывается через плечо и стонет.

— Какого хрена она здесь делает?

Я сжимаю челюсти. Не хочу доставлять ей удовольствие от того, что ее заметили, хотя ее и не приглашали. Она просто стоит у стены, скрестив руки, и смотрит на меня с этим своим хищным выражением лица.

Проходят минуты. Я бросаю взгляд на часы.

Аметист опаздывает на двадцать пять минут.

Священник переминается с ноги на ногу, потирает затылок и пожимает плечами, как будто это ему нужно переживать из-за того, что его бросили. Джинкссон открывает и закрывает коробочку с браслетами. Этот звук — щелк-щелк-щелк — действует мне на нервы.

— Прекрати, — шиплю я.

Он напрягается. Коробочка замирает.

Наверное, они доводят Аметист до белого каления во время проверки. Несмотря на то, что начальник тюрьмы разрешил ей привезти свадебный торт и алкоголь, я сомневаюсь, что идиоты на воротах пропустят ее с таким количеством контрабанды. Наверняка заставят перетрясти все сумки, допросят, унизят.

Я бросаю взгляд на начальника тюрьмы. Он сидит, вытянув ноги и сложив руки на груди. Глаза полузакрыты, но я знаю — он следит.

Он что, поэтому здесь? Чтобы никто не смог добраться до его кабинета, когда его позовут подтвердить уступки, на которые он пошел ради Аметист?

Я сжимаю зубы. Если это какая-то уловка, чтобы разлучить нас, то я убью всех. Начиная с него.

В половине седьмого Макмерфи откашливается.

— Капеллану нужно еще одной паре.

Я напрягаюсь.

— Она придет. Они могут подождать.

Начальник тюрьмы встает. Медленно, с достоинством.

— Будь благоразумен, Гривз. У нас еще три пары, которые ждут своей свадьбы. После этого священник должен быть в камере смертников, чтобы совершить таинства. Последние обряды.

— Я не хочу никаких последних обрядов, — рычу я.

Когда дверь снова открывается, я встаю. Надеясь, молясь, ожидая.

Макмерфи впускает заключенного из общей камеры и его беременную будущую невесту. По обе стороны от них стоят четверо надзирателей, которые присоединяются к уже находящемуся в камере капеллану.

Я оглядываю отделанную деревянными панелями комнату. Мое сердце бешено колотится.

— Где Аметист Кроули?

— Похоже, тебя кинули, — пожимает плечами Макмерфи.

Ее глаза блестят. Она наслаждается этим.

— Похоже, вы, ублюдки, задержали ее, — рычу я.

Джинксон засовывает коробочку с браслетами в карман. Кладет ладонь мне на плечо.

— Успокойся, Гривз. Никто...

Мой кулак врезается ему в челюсть.

Он отлетает назад, ударяется о стену и сползает на пол. Глаза у него закатываются, но он в сознании — смотрит на меня с удивлением и обидой.

С обеих сторон врываются еще двое полицейских. Четверо Макмерфи проходят в зал, окружая меня.

Я отталкиваю священника. Хватаю надзирателя за горло.

Пара охранников оттаскивает меня. Пальцы разжимаются, я теряю хватку.

Передо мной появляется Джинксон. Он бьет меня — сначала левой, потом правой. В глаза темнеет.

— Не в лицо! — рычит надзиратель. — Нам нужен он в приличном виде для казни.

Воспользовавшись тем, что мужчины схватили меня за руки, я подпрыгиваю. Бью Джинксона обеими ногами в грудь.

Он с глухим стуком падает на пол. Воздух вышибает из легких.

Я перекатываюсь вперед. Перекидываю одного охранника через плечо — он тяжело приземляется на спину. Бью другого локтем под ребра. Его болезненный стон — музыка для моего черного сердца.

Я оглядываюсь в поисках надзирателя, но тот уже выбегает из комнаты. Макмерфи стоит на скамье, снимает драку на телефон. Улыбается.

Остальные четверо полицейских бросаются ко мне. Хватают за руки, за ноги, за одежду.

Адреналин подстегивает меня. С первобытным рыком я наношу удар с разворота тому, кто стоит впереди. Он падает на своего коллегу, как костяшка домино.

Я впадаю в ярость. Отбиваюсь от целой армии придурков.

Затем по моему телу проходит резкий электрический разряд.

Парализующая боль пронзает каждую клетку. Мое тело содрогается, мышцы сводит судорогой. Я получаю еще одну порцию ударов — кто-то бьет дубинкой по спине, по ногам, по ребрам.

Агония сковывает меня. Я корчусь, пытаясь устоять на ногах, но колени подкашиваются.

— Чего ты ожидал, Гривз? — кричит Макмерфи, перекрывая мои крики. — Такие, как ты, отвратительны для женщин.

Она ошибается.

Аметист сказала, что придет. Она обещала. Она не могла меня бросить. Единственная причина, по которой ее здесь нет, — это саботаж. Эти ублюдки что-то сделали.

— Хватит, — кричит Джинксон.

В глазах у меня темнеет. Я падаю на бок, ударяюсь головой о пол. Погружаюсь в темноту.

Я высказал свое мнение. Пора остановиться, пока я не поставил под угрозу план на случай непредвиденных обстоятельств.

---

Спустя какое-то время я прихожу в себя в лазарете.

Я связан. Толстые ремни опоясывают грудь, живот, ноги. Наручники сковывают запястья, кандалы — лодыжки. И то, и другое соединено цепью, которая опоясывает талию, не давая пошевелиться.

Кажется, я сломал по крайней мере одно ребро. Каждый вдох отдается острой болью в боку. Должно быть, кто-то из этих ублюдков-охранников пнул меня в бок, пока я был без сознания.

Вот в чем беда с обычными людьми. Храбры только те, кого много, и непобедимы те, у кого есть уязвимые цели, которые не могут дать отпор.

Я смотрю налево. Койка рядом со мной пуста.

Справа — кто-то знакомый.

Здесь его знают только как Джона Доу. Неопознанный, неучтенный, никто. В последний раз, когда я видел этого ублюдка, я разбил ему голову о писсуар в душевой. Я узнал его только по опухшему лицу — из-за фамильного сходства в области челюсти и рта.

Джон без сознания. По моему приказу его держат в таком состоянии.

Моему брату-извращенцу было мало издеваться над моими сестрами. В тот год, когда мои сестры поступили в академию, он пробрался в спальню экономки, избил ее до потери сознания и изнасиловал. Отец заплатил ей и заставил уехать из города. Купил ее молчание, как покупал все остальное.

Но когда то же самое случилось с моей мачехой — да, с той самой, которую я потом убил, — отец отправил его в лечебницу. С глаз долой, из сердца вон.

Когда счета перестали оплачивать, моего брата вышвырнули на улицу. После нескольких нападений на женщин полиция задержала его. И отвезла в тюрьму. Сюда.

Оказалось, что его отца официально не существует. Как и моих братьев. У них нет документов, нет записей, нет прошлого. Они — призраки, созданные системой «Мойры».

Единственная причина, по которой я в системе, — это мама. Она записала меня к врачам, водила в школу рядом с Виктория-Гарденс. Она хотела, чтобы у меня была нормальная жизнь. Она не знала, что спасает мне будущее.

Рядом со мной появляется Джинксон.

— Уже проснулась?

— Ты бьешь меня, как котенка, — бормочу я.

Он одаривает меня улыбкой. Разбитой губой, синяком под глазом.

— А ты брыкаешься, как жеребенок.

Он поворачивается к медику.

— Оставь нас.

Санитар, который часто бывает в тюремном лазарете, — это седовласое пугало, похожее на мужчину, чья стрижка была сделана в 1974 году. Он протягивает руку, берет пачку банкнот, которую протягивает ему Джинксон, и уходит, не оглядываясь.

Слава богу, что тюремно-промышленный комплекс недоплачивает своим работникам. При справедливой оплате труда было бы сложно подкупить охранников, чтобы они не обращали внимания на то, как Джона Доу избивают и насилуют в душе, и изолировали его здесь, в лазарете.

Я изучаю черты лица Джона, пока Джинкссон не спеша развязывает мои кандалы.

— Ты взял с собой осветлитель для волос? — спрашиваю я.

— Мы собираемся побрить его налысо, — отвечает Джинкссон. — Так проще.

— Неважно. — Я встаю с кушетки и разминаю плечи. — Он должен стать платиновым. Как у меня.

— Хорошо.

Джинкссон подходит к раковине и берет набор для отбеливания. Сняв с себя комбинезон, я помогаю ему раздеть Джона до нижнего белья. Пока Джинкссон наносит осветлитель на волосы моего брата, я переодеваюсь в тюремную форму и наношу воск для окрашивания волос, чтобы стать брюнетом.

Больше всего мы переживаем, что он что-нибудь скажет, когда действие успокоительного закончится. Поэтому я продеваю ему в зубы нити из нержавеющей стали. Чтобы зафиксировать челюсти. Чтобы он не мог кричать, молить, просить пощады.

Это грязная, кропотливая работа. Пальцы скользят по крови и слюне. Но это самый поэтичный способ уничтожить последних потомков Отца. И избавить мир от еще одного хищника.

Отодвинув его губы в сторону, я даю Джинкссону пространство, необходимое для того, чтобы закрепить провода большим количеством стоматологического цемента.

— Ты уверен, что это сработает? — спрашивает он.

— Я мог бы отрезать и прижечь его язык, но такая ненужная операция оставляет слишком много следов.

Он хихикает.

Пока мы смываем с него отбеливатель и сушим волосы феном, раздается стук в дверь.

— Дайте нам пять минут, — кричит Джинкссон.

— Быстрее, — шипит медик из-за двери.

Мы переодеваем брата в мою старую форму. Ту самую, в которой я должен был идти на казнь. Перекладываем его на мою койку. Снова пристегиваем.

Когда дверь открывается, Джинкссон бьет Джона кулаком в лицо.

Кровь брызжет на подушку. Кожа лопается на скуле.

Я разворачиваюсь и убираю следы нашей работы — пустые бутылки из-под осветлителя, перчатки, полотенца. Вбегает медик с каталкой.

— Что за хрень? — спрашивает он, его взгляд блуждает по окровавленному лицу Джона.

— Гривз сопротивлялся, — бормочет Джинкссон. — Последнее, чего мы хотели, — это еще одного бунта в одиночку.

Медик бросает взгляд на пустую койку Джона.

— Куда делся тот?

— Выписан, — говорит Джинкссон.

Мужчина колеблется. В его глазах мелькает подозрение.

Но что, черт возьми, он собирается делать? Поднять тревогу и признаться, что взял взятку? Рассказать, как закрывал глаза на то, что происходит в лазарете?

Мои люди уже подделывают тюремные записи и записи с камер наблюдения. К этому моменту они уже удалят из своих архивов данные о Джоне Доу. А также запись о нападении в душевой, из-за которого его отправили в лазарет.

Офицеры, которым мы дали взятку, чтобы они закрыли глаза на избиение, ни черта не скажут. Если только сами не захотят стать заключенными.

Я иду по коридору в сторону камеры смертников.

Это маршрут, который я запомнил по тюремным схемам, тайно пронесенным через мой экземпляр «Полного собрания сочинений Чарльза Диккенса». Книги с вырезанными страницами, спрятанные карты, заученные повороты.

Я вхожу, используя ключ-карту, которую нам сегодня дал Боссанова, когда трахал Макмерфи в подсобке. Она даже не заметила, как он вытащил ее из кармана. Слишком занята была своим удовольствием.

Камера для казней небольшая. Около четырех метров в ширину и столько же в глубину. Она освещена люминесцентными лампами, которые отбрасывают зловещий свет на деревянный стул.

Я знал, что он не из металла. Знал по описаниям, по фотографиям, по рассказам. Но только сейчас в полной мере осознал его простоту.

Обычный деревянный стул. С высокой спинкой, широкими подлокотниками, массивными ножками. К нему прикреплены кожаные ремни — потемневшие от времени, потертые, с медными пряжками.

Толстые кабели тянутся от стула к большой коробке на стене. Полагаю, под полом есть еще кабели, ведущие к огромному рычагу, который торчит из стены рядом с коробкой.

Я смотрю на часы.

Два часа.

Всего два часа до того момента, когда меня должны были убить.

Изначально я планировал провести несколько часов, занимаясь любовью с Аметист. Потом Джинксен должен был доставить Джона в комнату, где у нас было бы достаточно времени, чтобы обменять их. А потом ванная, чтобы смыть краску с волос. Я должен был выйти из комнаты в офицерской форме, готовый сопроводить Аметист в смотровую, где она станет свидетельницей нового этапа в нашей жизни.

Но все пошло не по плану.

Она, наверное, все еще пытается прорваться через охрану. Убитая горем из-за того, что, как она думает, это наш последний шанс быть вместе. Я намекал в письмах, что переживу казнь. Но есть предел тому, что можно сообщить, даже с помощью Джинкссон, которая пересылает мои сообщения.

Поэтому я надеваю маску палача.

Черную, кожаную, скрывающую лицо. Ту самую, в которой я бродил по кладбищу. В которой пугал Аметист до полусмерти.

И жду.

---

Не проходит и полутора часов, как в комнате наблюдения начинается движение.

Губернатор Нью-Олдерни входит в зал. За ним — окружной прокурор, заместитель начальника полиции. Небольшая группа репортеров с пресс-пропусками, с камерами, с блокнотами.

Я жду, кто еще придет.

Аметист нигде не видно.

И Отца тоже.

Неужели он так низко пал, что из-за действий нашей повстанческой группы его исключили из «Мойры»? Такой влиятельный человек, как он, должен был занять место среди этих высокопоставленных лиц. Он должен был быть здесь, в первом ряду, наслаждаться зрелищем.

Может быть, мне нужно смириться с тем, что ему плевать, живы его дети или мертвы.

Ему всегда было плевать.

В комнату наблюдения входит еще одна пара женщин. Одна из них похожа на покойную жену отца. Мою мачеху. Другая — пожилая, вероятно, ее мать.

Если бы они знали, что моя мачеха была жестокой женщиной, вышедшей замуж за монстра, они бы не тратили деньги на бензин, чтобы посмотреть, как умирает ее убийца.

Но они не знают. Они видят только то, что им показали.

Несколько минут спустя дверь комнаты для казни распахивается.

Джинксон и еще один охранник-мужчина вводят Джона внутрь.

Его голова, которая была выбрита наголо, теперь опущена. Руки в наручниках прижаты к груди. Он шаркает вперед на скованных ногах, выглядя ошеломленным, полусонным.

Когда его подводят к стулу, он останавливается.

У меня перехватывает дыхание.

Осознает ли он наконец свою судьбу?

Он поднимает голову. Смотрит мне прямо в глаза.

Кровь стекает по одной стороне его опухшего лица, но я все равно узнаю его. Тот же разрез глаз. Та же линия челюсти. Та же ненависть во взгляде.

Губернатор жалуется на его внешний вид. Начальник тюрьмы спешит оправдаться, что-то бормочет о сопротивлении, о драке, о необходимости.

Все это не имеет значения. Потому что я завороженно смотрю на брата.

Узнает ли он меня под капюшоном? Или видит только свою неминуемую смерть?

Пока охранники усаживают его на стул, я мельком вижу Макмерфи.

Она стоит в дальнем конце комнаты. Снимает мою казнь на телефон.

Эта жалкая женщина полна решимости использовать мужчин, которыми она манипулирует в сексуальном плане, даже после их смерти.

Я мысленно отмечаю, что разберусь с ней после того, как навещу бедняжку Аметист.

Но сначала — представление.