ДВАДЦАТЬ

АМЕТИСТ

Может, мне действительно стоило припарковаться где-нибудь на обочине и переночевать в машине, а не возвращаться к маме с папой. Теперь мама ведёт себя так, будто я представляю реальную опасность для её драгоценного дяди Клайва.

Когда я начала расспрашивать, что он мог такого натворить, чтобы на него ополчилась целая толпа линчевателей с канистрами бензина, она прошипела, что Клайв склонен к суициду, и потащила меня наверх, как будто один мой вид мог довести его до нервного срыва или заставить перерезать себе вены прямо на кухонном столе. Теперь я сижу в своей бывшей комнате, где всё, что у меня когда-то было, аккуратно сложено в сундук у изножья кровати.

Комната переделана до неузнаваемости: стены побелены до мертвенной белизны, потолочные балки подогнаны под цвет наружной деревянной отделки, старую кровать заменили на огромную четырёхспальную с балдахином из красного дерева, а все мои детские фотографии, которые я когда-то расклеивала по стенам, чтобы не забывать, кто я такая, исчезли. Вместо них — несколько изящных пейзажей в одинаковых рамках, безликих и дорогих.

Мама ведёт себя так, будто всё моё существование крутится исключительно вокруг того несчастного случая, который, по её словам, разрушил мой разум. Она избегает моего общества, не смотрит мне в глаза дольше двух секунд, отвечает односложно. Я могла бы сказать, что она в ужасе из-за того, что я убила мистера Лоусона, но она сторонится меня с тех пор, как я себя помню — задолго до той крыши, задолго до крови на моих руках.

Прислонившись к подоконнику, я смотрю вниз, на ухоженный сад. Дядя Клайв сидит на скамейке у дальних деревьев и смотрит прямо в мою комнату. Издалека он кажется ещё худее, почти как пугало в старом твидовом пиджаке и коричневых брюках, которые слишком коротки для его длинных, тощих ног. Возможно, он купил эту одежду в секонд-хенде или одолжил у отца. Я машу ему рукой — медленно, неуверенно. Он лишь приподнимает подбородок в ответ. Видит меня, но не хочет общаться. Как и все остальные в этой семье.

Отвернувшись от необычного младшего брата папы, я подхожу к сундуку у кровати с балдахином. Он запирается на кодовый замок. Я набираю свой день рождения — 0916 — и крышка отщёлкивается с тихим щелчком. Внутри лежат фотоальбомы. Мама с папой заставили меня подлить воды в глаза, когда я впервые очнулась от комы и начала плакать без остановки. Я листаю страницы: вот я в детстве с родителями — они тогда были моложе, улыбаются, обнимают меня, вот родственники, которых я почти не узнаю, смеются на фоне ёлки, на пляже, на пикнике. Но ни на одной фотографии нет дяди Клайва. Ни одной.

Я беру телефон и ввожу в поиск «Клайв Кроули». Ничего полезного. Добавляю «тюрьма», «арест», «самосуд», «приговор» — и снова пусто. Как будто этого человека никогда не существовало в публичном пространстве.

От стука в дверь я вздрагиваю и вскакиваю на ноги. Входит мама с подносом в руках.

— Что ты делаешь? — спрашивает она, сразу опуская взгляд на экран моего телефона.

— Ищу информацию о дяде Клайве в интернете. Почему я не могу найти никаких подробностей о его судимости? Разве это не должно быть в открытом доступе?

— Думаешь, он завёл аккаунт в соцсетях прямо из тюрьмы? — Она ставит поднос на прикроватный столик и хватается за изножье балдахина, словно ей нужно за что-то держаться. — Что бы ты ни задумала, прекрати. Твой дядя и так на грани. Ему не нужно, чтобы кто-то ещё подрывал его дух.

— Что он сделал? — спрашиваю я в который раз.

Она складывает руки на груди.

— Если ты не можешь придерживаться моих правил, можешь уйти.

При мысли о возвращении на Парисий-драйв, где призрак Ксеро может — и наверняка будет — преследовать меня даже во сне, у меня перехватывает дыхание.

— Ладно. Я перестану спрашивать о нём, — бормочу я. — Но мне нужны ответы на вопросы о моей памяти.

— Что случилось? — Она наклоняет голову, как сова, и хмурит брови. — Они возвращаются?

— Не знаю, — вру я, потому что не хочу говорить ей, что всё, что было до десяти лет, по-прежнему скрыто за непроницаемой стеной.

Она подходит вплотную и кладёт обе руки мне на плечи — крепко, почти болезненно.

— Что ты помнишь?

— Кое-что.

— Что именно? — В её голосе появляется сталь.

Я смотрю в её зелёные глаза и замечаю едва уловимые различия с моими: они слегка налиты кровью, вокруг них тёмные круги, которые она прячет под консилером. Разве она не говорила, что у неё повышенное давление? Тогда я восприняла это как отговорку, но сейчас она явно на грани.

— Ничего особенного, — бормочу я. — В основном фотографии из дома.

Выражение её лица расслабляется. Она отпускает мои плечи.

— Могу я тебе кое-что показать? — спрашиваю я.

— Что? — Её голос становится неестественно спокойным.

Я открываю приложение камеры, достаю из кармана полароидный снимок — себя в детстве — и тычу им ей прямо в лицо.

— Что это?

Ужас мелькает на её лице, прежде чем она успевает натянуть маску фальшивого самообладания.

— Где ты это взяла?

У меня учащается дыхание. Она точно знает, на что смотрит.

— Из своего почтового ящика, — отвечаю я. — Ты это узнаёшь?

— Дай-ка взглянуть.

Она снова делает этот странный наклон головы, щурится, делает вид, что изучает изображение.

— Сходство поразительное, но… это же не ты. Тебе стоит удалить это.

Я увеличиваю фото и фокусируюсь на животе девочки.

— Как это называется?

— Фотошоп?

— Кто мог настолько хорошо знать мои шрамы, чтобы наложить их на фотографию ребёнка, который до жути похож на меня? — спрашиваю я тихо.

Мамина челюсть двигается вверх-вниз — она буквально пробует на вкус разные варианты лжи. Я наблюдаю за этим редким изменением в нашей динамике. Обычно именно я ищу объяснения.

— Аметист, — говорит она со вздохом. — Я не могу дать тебе ответы на эти вопросы. Возможно, тебе стоит присмотреться к дому поближе.

— Что это значит?

— У тебя есть подкаст, посвящённый известному убийце. В сети полно видео, на которых ты… — она понижает голос до шёпота, — танцуешь под непристойные песни и рекламируешь любовный роман между собой и безумным убийцей. Ты как будто напрашиваешься на то, чтобы тебя изнасиловали.

Мои глаза расширяются, щёки заливает жар. Я смотрю на неё несколько мгновений, пытаясь понять, не ослышалась ли. Мама никогда не приукрашивала слова, но это новый уровень прямоты. Я едва узнаю эту женщину.

— Что ты сказала?

Её губы поджаты, плечи напряжены — она переключается с обороны на нападение.

— Кто-то должен сказать тебе правду. Это мир мужчин. Женщины, которые выставляют себя напоказ и афишируют свои фетиши, всегда будут добычей для хищников.

— Если это так, то почему вы приютили хищника?

Она вздрагивает.

— О чём ты?

— О дяде Клайве, — отвечаю я сквозь зубы. — Самосудщики не выслеживают грабителей банков, а вы изо всех сил стараетесь скрыть причину, по которой он попал в тюрьму. Что случилось со мной в детстве? Это был он?

— Аметист Магнолия Кроули!

Она замахивается, чтобы ударить меня по лицу, но я ловлю её за запястье.

— Почему бы тебе не сказать мне правду, мама? Что случилось со мной в детстве? И не надо рассказывать мне про аварию.

Она вырывается.

— Отпусти меня.

— Не отпущу, пока ты мне кое-что не расскажешь.

— Если кто-то присылает тебе поддельные фотографии, то, скорее всего, это из-за того, что ты выложила всё в интернет. Что ты писала своему убийце во всех этих письмах? — шипит она. — Если ты отправляла ему откровенные фото, то любой, кто их перехватит и знает о твоих проблемах с памятью, воспользуется этим.

У меня перехватывает дыхание, и я разжимаю пальцы. Не потому, что верю в эту чушь, а потому, что это задевает за живое. Мои письма проходили через тюремную цензуру — персонал читал каждое слово, чтобы убедиться, что они не провокационные. Именно поэтому Ксеро всегда настаивал на том, чтобы я присылала снимки с обнажёнными девушками.

— Вот видишь, — говорит она, обходя кровать с балдахином. — Некоторые из твоих видео набирают миллионы просмотров. Я читаю комментарии. Есть мужчины, которые пишут непристойности обо всём, что ты публикуешь, а другие называют тебя шлюхой-убийцей. Сколько из них присылали тебе личные угрозы убийством?

Больше, чем я могу сосчитать. Но ни один не был таким настойчивым, как Джейк.

— Разве ты не говорила, что один из них выследил тебя до твоего дома? — спрашивает она с порога.

— Да.

Она кивает.

— Ну вот, пожалуйста. Может, тебе стоит обратиться к одному из своих онлайн-поклонников, а не к своей семье?

— Но это был не он.

— О чём ты говоришь? Ты его спрашивала?

— Мне не нужно было. Человеку, который на меня напал, было чуть за двадцать.

— И что с того?

— А на той фотографии был старый «Полароид». У многих ли людей моего возраста есть такая камера? Или они хранят бумажные фотографии достаточно долго, чтобы они пожелтели?

— Не знаю. Спроси у него. — Её голос повышается, становится пронзительным.

— Я не могу, потому что…

— Не надо. — Она поднимает руку. — Ничего не говори. Мы прошли через ад из-за того, что ты сделала с той учительницей. И… и… Мы предупреждали тебя, что после следующего инцидента ты окажешься в психушке.

Угроза бьёт как пощёчина. Вся кровь отхлынула от лица и собралась в груди. Сердце колотится о рёбра, как зверь в клетке.

Я не помню, чтобы мне угрожали. В тот момент я была сама не своя. Родители и доктор Сэйнт изменили рецепт, чтобы убедить власти, что я психически неуравновешенна из-за сексуального насилия со стороны мистера Лоусона.

Шок проходит, сменяясь вспышкой гнева. Челюсть сводит. Я тяжело дышу, стараясь произнести слова без запинки.

— Зачем ты говоришь такое тринадцатилетней девочке с черепно-мозговой травмой, если только в прошлом не произошло что-то конкретное?

Её губы дрожат. Она сглатывает снова и снова — и это подтверждает всё, о чём я догадывалась. Я потеряла память не из-за аварии.

— Дядя Клайв что-то сделал со мной, и я сопротивлялась.

— Что? — Она комично округляет глаза.

— Вот почему ты так отчаянно пыталась нас разлучить. Ты не хочешь, чтобы он напоминал тебе о чём-то. Вот почему ты так расстроилась, когда я столкнула мистера Лоусона с крыши, и тебе было плевать, что из-за него я забеременела или что он довёл меня до выкидыша…

— Аметист…

— А два дня назад, когда я позвонила тебе вся в слезах и сказала, что на меня напал мужчина в моём собственном доме…

— Хватит! — Она закрывает уши руками. — Прекрати. Я не хочу этого слышать. Не хочу!

Я скалю зубы.

— Если со мной что-то не так, я должна знать, чтобы получить помощь.

— Просто прекрати, — говорит она срывающимся голосом. — Прекрати или уходи. Пожалуйста.

— Почему бы тебе не сказать мне правду? — кричу я.

Она отворачивается. Её плечи вздрагивают.

— Если хочешь знать, что с тобой случилось, попроси у доктора Сэйнт записи твоих первых сеансов.

На самом деле я запишусь на срочный приём.

У меня отвисает челюсть. Я всё время собиралась позвонить психиатру, но постоянно что-то мешало. Я знаю эту женщину много лет — у неё наверняка тонны материала.

Мама разворачивается на каблуках и уходит, оставляя меня смотреть ей вслед.

— Обед на столе. Не спускайся.

С какой стати мне спускаться, если мой дядя — извращенец?