ВОСЕМНАДЦАТЬ

АМЕТИСТ

Даже в самой опасной ситуации я знаю, что оставлять после себя отрезанные пальцы — это дурной тон для любого гостя. Я аккуратно складываю их обратно в конверт, кладу его в дорожную сумку и расправляю простыни так, чтобы не осталось ни одной складки, выдающей ночной кошмар.

Сейчас семь утра, и в коридоре слышны отдалённые храпы — тяжёлые, сонные, равнодушные. Я спускаюсь по лестнице на цыпочках, стараясь не издать ни единого звука своей паникой, и выхожу через парадную дверь, чувствуя, как утренний холод сразу впивается в кожу.

Лучи восходящего солнца падают на деревья вдоль Парижской улицы, отбрасывая пятнистый свет на капот моей машины. Я бросаю быстрый взгляд на заднее сиденье — пусто, слава богу, — и подхожу к двери со стороны водителя.

Возможно, мне следовало вызвать полицию. Но я слишком боюсь последствий. Ксеро уже убил одного человека, который имел ко мне лишь отдалённое отношение, а может быть, и двоих. Я до сих пор не знаю, что случилось с Гэвином, и слишком боюсь начать копать.

Я забираюсь внутрь, ещё раз смотрю в зеркало заднего вида — убеждаюсь, что там нет случайных трупов, — завожу двигатель, звоню Майре и трогаюсь с места.

Она отвечает после двух гудков.

— Привет.

— Призрак Ксеро убил Кайлу.

Когда она молчит, я проверяю, не оборвалась ли связь.

— Ты здесь?

Она откашливается.

— С чего ты взяла, что Ксеро стал призраком?

— Иногда он присылал мне письма, которые так и не доходили до адресата.

— Это не ответ. И письма постоянно теряются, — говорит она уже с ноткой защиты в голосе.

Я поджимаю губы, чувствуя себя дерьмово из-за того, что плохо отзываюсь о мёртвом.

— Кайла была фанаткой Ксеро?

— Какое это имеет отношение к делу? — спрашивает Майра.

— Что, если она опоздала с отправкой нескольких товаров? К тому времени, когда Ксеро переслал их, у неё, возможно, уже было два одинаковых экземпляра, и она решила, что нет ничего страшного в том, чтобы оставить дубликат себе.

Майра снова замолкает — я почти слышу, как в её голове перекладываются шестерёнки. Я сворачиваю с Элджин-роуд на шоссе, которое соединяет мой пригород Бомонт-Сити с Олдерни-Хиллом. Мама и папа владеют одним из домов в нижней части холма — там, где цены на недвижимость семизначные, а не восьмизначные. Можно было бы подумать, что семейная пара с мини-особняком и домиком у бассейна сможет приютить собственную дочь, но они оттолкнули меня в сторону ещё в Париже, после того как забрали из колледжа.

— Хорошо, допустим, Кайла сохранила несколько предметов для себя, — говорит Майра. — С чего бы призраку Ксеро беспокоиться об этом?

— Одним из них был медальон его матери, — отвечаю я. — Это была единственная вещь, которая осталась у него от неё перед смертью.

Майра прочищает горло.

— Откуда ты знаешь, что это сделала именно Кайла?

— Вчера Ксеро прислал мне две фотографии. На одной он держит медальон, а на второй — женщина с моей причёской сосёт большой чёрный фаллоимитатор.

— Ты вызвала полицию? — её голос поднимается на несколько октав.

— Они приходили вчера вечером, но меня больше беспокоило письмо, которое он сунул мне под подушку.

Она задыхается.

— Какое письмо?

Я продолжаю ехать по шоссе и рассказываю обо всём, что произошло после того, как она ушла. Я не упоминаю, как купила перекись водорода, чтобы смыть последние следы ДНК Джейка. Я также пропускаю эпизоды, в которых столкнулась с трупом Джейка. У выплеска эмоций есть предел, и я считаю, что этим пределом является убийство и его последствия.

До конца поездки Майра почти ничего не говорит — она и так выглядит измотанной моими проблемами. Я не могу её винить. Она терпела мои выходки больше десяти лет, всё это время ожидая, что я наконец исправлюсь. Со мной ничего странного не происходило уже несколько месяцев, а теперь на горизонте маячат две возможные смерти. Три, если считать ту, о которой я молчу. Кроме того, когда тебя преследует мстительный призрак, это довольно утомительно.

Когда я сворачиваю на Олдерни-Хилл, она говорит:

— Не пугайся, когда я тебя об этом спрошу, хорошо?

— Продолжай, — отвечаю я, чувствуя, как в животе всё сжимается от предвкушения.

— Когда ты в последний раз принимала лекарства? — спрашивает она и, не давая мне возразить, добавляет: — Помнишь, как ты встречалась с этим Джейми, а потом мистер Лоусон оказался с тобой в постели?

— Он лежал на краю матраса.

Она делает паузу.

— Правда? Я думала, он был в постели.

— Он пытался попасть внутрь, — отвечаю я сквозь стиснутые зубы, уже зная, что она заводит разговор о моём психическом здоровье. — Но позволь мне задать тебе несколько вопросов.

Она несколько раз прерывисто вздыхает, прежде чем ответить:

— Хорошо.

Я подъезжаю к подножию Олдерни-Хилл — одной из самых опасных дорог в Бомонт-Сити из-за крутого подъёма и крутых поворотов. Видимость здесь ужасная даже при ярком дневном свете — огромные можжевельники растут по обеим сторонам, хвойные деревья тянутся к небу, отбрасывая только тени, а другие деревья с низко нависающими ветвями создают навес, который сбивает с толку. К счастью, со мной никогда не случалось ничего подобного, потому что мои родители живут недалеко от подножия холма.

Мои мысли возвращаются к спору.

— Вопрос первый: знаю ли я, где живёт Кайла? Нет, не знаю. Вопрос второй: помнишь, как я написала тебе, чтобы узнать, как у неё дела, потому что волновалась, а через день ты сообщила, что её убили одним из даров Ксеро? Мне это привиделось? Нет, не привиделось.

— Эми…

— И, возможно, тебе стоит проведать Гэвина.

— Потому что призрак Ксеро отрезал ему пальцы? — спрашивает она всё ещё с сомнением в голосе. — Хочешь, я отвезу их к тебе на работу?

— Не надо, — кричит она. — Отведи их в полицию.

Я сворачиваю в проём в можжевеловой изгороди и заезжаю на подъездную дорожку к дому родителей. Железные ворота всегда открыты — они терпеть не могут, когда курьеры бросают посылки под кусты.

— Послушай, мне нужно идти, — говорю я. — Просто береги себя. Ксеро где-то там, и он причиняет боль всем, кто хоть как-то связан со мной. Ты моя лучшая подруга, и я не хочу, чтобы ты попала под горячую руку.

Она вздыхает — я уже вижу, как она закатывает глаза.

— Ладно… Я буду спать с распятием. Люблю тебя. Мне пора.

Я паркуюсь в гараже, открываю дверь и вдыхаю удушливый запах можжевельника, от которого сразу начинает щипать в носу. Чихая, я иду по гравийной дорожке к парадному входу, понимая, что нарушаю всю эстетику, которую так тщательно создали мои родители.

Их дом — один из самых старых в округе, изначально он был борделем. Имитация тюдоровской архитектуры: остроконечная крыша, замысловатая кирпичная кладка, открытые деревянные балки — всё создаёт атмосферу старой таверны. Когда я подхожу к дубовой двери, меня переполняют воспоминания об истории этого дома. Легенда гласит, что гангстеры использовали туннели на вершине холма, чтобы закатывать бочки в кладовую. Однажды я забралась туда из любопытства, но увидела только густые заросли вечнозелёных растений и пару грубиянов с автоматами.

Мама и папа так гордятся богатой историей дома, что отреставрировали деревянные балки и окна со свинцовыми переплётами, чтобы производить впечатление на изысканных гостей во время ужинов при свечах. Они бы пришли в ужас, если бы увидели здесь свою полубезумную дочь, кричащую о том, что видит трупы. Они ведут себя так, будто живут здесь всю мою жизнь, но я помню, как они затаскивали сюда мебель, пока я приходила в себя после аварии.

Сдерживая волнение по поводу их реакции на мой неожиданный визит, я звоню в дверь и прислушиваюсь. В ответ — тишина. Я поглядываю на садовую дорожку, гадая, не разозлится ли мама, если я воспользуюсь запасным ключом, спрятанным под камнем у её лабиринта из живой изгороди.

Дверь открывается, и я отшатываюсь. Мама стоит в дверях — её улыбка мгновенно сменяется гримасой.

Стоять перед мамой — всё равно что смотреть на себя через старый фильтр, который придаёт коже сияние. У неё такие же изумрудно-зелёные глаза с золотистыми вкраплениями, такой же нос-пуговка, пухлые губы и высокие скулы. Её костная структура более выраженная, чем у меня, и обрамлена волосами до плеч, такими тёмными, что кажутся почти чёрными. Персональный тренер, пилатес и белковая диета сделали её тело подтянутым. Она выглядит на тридцать с небольшим, хотя ей только что исполнилось пятьдесят.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она, переводя взгляд на мою сумку. — У меня и так забот полон рот с Клайвом.

— Мам, случилось кое-что. Впусти меня, пожалуйста? — я складываю руки, смущаясь от того, что приходится выпрашивать у неё крохи.

Так было после аварии. А может, и раньше. Папа как-то объяснил, что мама не может смотреть на меня из-за чувства вины, но неужели она всегда будет такой холодной?

Обычно я не так сильно нуждаюсь в её одобрении, но с тех пор, как мне выписали новое лекарство, она стала для меня спасательным кругом. Иногда кажется, что я пытаюсь пробиться сквозь желе. А иногда — что пытаюсь найти дорогу в густом тумане. Всё затуманено, из-за чего я чувствую себя пленницей в собственном сознании. Я едва могу функционировать, не говоря уже о том, чтобы найти работу.

Предполагалось, что моя платформа для социальных сетей принесёт мне некоторую независимость. Я планировала использовать свою законченную рукопись, чтобы заработать аванс и начать оплачивать медицинские расходы. Доктор Сент — неплохой психиатр, но она обо всём докладывает маме.

Мама поджимает губы и оглядывается через плечо, как будто проверяя, не заметил ли кто, что она стоит в компании слегка неуравновешенной дочери, которая обесцветила левую половину своих волос.

— Я бы не стала просить, но мне больше некуда идти, — добавляю я.

Её взгляд становится жёстким, и я снова чувствую себя десятилетней обузой. После аварии было время, когда я полностью зависела от мамы во всём, включая походы в туалет. Я переминаюсь с ноги на ногу и стараюсь не ёрзать.

Проходит целая вечность, прежде чем она разворачивается на каблуках и уходит по коридору, отделанному деревянными панелями, в сторону кухни.

Она, как и весь особняк, выдержана в стиле Тюдоров — пара дубовых балок на потолке, ряд шкафчиков на стене. Как ни странно, у этой пары, у которой столько денег, что они могут себе позволить всё, нет ни домработницы, ни даже уборщицы на полставки. Мама сама обо всём заботится, поэтому терпеть не может гостей… По крайней мере, так она говорит, когда я спрашиваю, можно ли мне провести у них выходные.

Дядя Клайв сидит, склонив голову, на высоком табурете у мраморной стойки. Я никогда не встречалась с ним лично и видела только на старых фотографиях, но его сразу можно узнать. Это более бледная, измождённая, потрёпанная версия отца — с грязными светлыми волосами, сальными прядями, падающими на лицо.

— Клайв, — говорит мама подозрительно бодрым голосом. — Поздоровайся с Аметист.

Вздрогнув, он смотрит на меня через всю кухню бегающими глазами, его пальцы сжимают стакан. Раздувая ноздри, он смотрит на меня снизу вверх и хмурится.

— Аметист.

У меня мурашки бегут по коже. Что-то в этом мужчине не так — и я говорю не только о его внешности. Мой взгляд скользит по закатанным рукавам его мятой рубашки, где я вижу бинты.

— Что случилось? — спрашиваю я.

Мама несётся через кухню и выпроваживает меня из комнаты.

— Не говори об этом, — шепчет она. — Он… ранимый.

— Что случилось с его руками? — шепчу я в ответ.

— Банда линчевателей, — она понижает голос до едва различимого шёпота. — Они выследили его по новому адресу и подожгли дом.

Я смотрю в сторону кухни. Может, у меня с памятью проблемы, но я почти ничего не слышала о дяде Клайве, не говоря уже о том, что у него были проблемы с законом.

— Что он натворил?

Мама тащит меня дальше по коридору.

— Он только что вышел из тюрьмы.

— За что?

— Он невиновен. Ты меня слышишь? — спрашивает она с ядовитой интонацией.

— О-окей. Когда он вышел?

— Две недели назад.

— И сколько он там пробыл? — спрашиваю я неестественно лёгким голосом.

— Почти пятнадцать лет. Почему ты спрашиваешь?

Я качаю головой, в голове проносятся разные варианты. Всё это время я думала, что Джейк написал записку с угрозами и сделал фото, потому что напал на меня в тот же день. Это предположение было слишком простым и удобным.

Жуткие сталкёры не отправляют сообщение в один час, а набрасываются на жертву в другой. Им нравится держать в напряжении. Джейк долго готовился: писал троллинговые комментарии в соцсетях и угрожал мне в личных сообщениях. Его угрозы всегда были виртуальными, пока он не появился у меня на пороге.

А что, если полароидный снимок и нацарапанная записка — дело рук кого-то, кто не в курсе, что такое интернет? Пожилой психопат, который любит терроризировать молодых женщин, используя аналоговые методы? От этой мысли по спине пробегает холодок.

Кроме того, мой настоящий адрес известен лишь немногим, поэтому я решила, что у меня только один враг. Мой новый преследователь мог узнать все подробности обо мне от мамы.

Страх сжимает моё сердце, но я всё равно киваю.

Блестящая догадка.

Джейк был всего на несколько лет старше меня и никак не мог сделать эту фотографию. Виновник должен быть старше и, скорее всего, знать меня до предполагаемого несчастного случая.

Наконец-то у меня появилась потенциальная зацепка: странный дядя сомнительных моральных качеств, которого только что выпустили из тюрьмы за настолько чудовищное преступление, что люди до сих пор пытаются его поджечь.