— Сёмка, к реке, — Алексей поднялся в седло, тронул было коня, но оглянулся на торговые ряды, заметив, что давешняя барышня все еще глядит ему вослед.

— Софья Петти, живет у Глинских уж с десяток лет, — доложил верный слуга, видно, заметив любопытство хозяина.

Алексей молча кивнул, но не оставил без внимания ни барышню, ни то, что узнал о ней вот сей миг.

— Бойкая девица, — Семён нахмурился. — Страху не знает. Видать, плохо Михайла Ильич ее пестует.

— Плохо?

— А то как же, — слуга забрался в седло и подвел свою каурую к хозяйскому вороному. — Сколь слухов о ней по Костроме ходит — несть числа. О прошлом годе скандалила с дядькой аж на всю улицу, мужика защищала. Вон в косматой шапке возле нее трется. Служит у Глинских, ушлый и наглый. Треснул по зубам Петра Татищева, а тот весь свой род поднял. Шутка ли — простой отлупил дворянина. Ну драчуна уж хотели плетьми угостить, а барышня в крик. И ведь перепёрла! Говорила, Петька дом бывшей аманты* поджог от злости, за это и выхватил от мужика. Я так мыслю, что все это клевета. Не дурак же Петька, в самом деле, красного петуха* по городу пускать.

Алексей снова никак не ответил, но про себя подумал о том, что Татищевский сынок небольшого ума парень, но злобы в нем предостаточно. Оттого Бартенев склонен был согласиться, что бойкая барышня права, а слухи о Петьке — не враки.

— Алексей Петрович, чего ж к реке? — Семён чихнул и помотал головой в большой меховой шапке. — Студено, сыро, а вы вон с дороги. Сколь в Костроме не показывались, я уж позабыл какой вы есть. Может, домой? Щей бы поели, хлебца свежего.

— Дела, — коротко ответил Бартенев и тронул коня.

Добрались быстро, спешились у причала и долго бродили меж тюков, какие грузили на гусяны*. Вокруг толчея, брань и крики работных, но это не помешало Алексею найти нужного человека, завести с ним беседу, какая продлилась долго и принесла свои плоды. Грузить начали быстрее, теснее, заполняя палубы товаром, приносящим немалый доход Бартеневу, а вместе с ним и роду Кутузовых, в каком приходилось ему жить, чтобы не утратить колдовской силы. Любому чародею доподлинно известно, что силы тают, если нет рядом тех, кто сам владеет волшбой. Оттого одиноким сиротам с даром волшбы приходилось несладко, и Бартенев знал о том не понаслышке.

Был Алёшка поздним ребенком, последней родительской радостью: матушка понесла на пятом десятке. Когда Алексею исполнилось семнадцать, отец и мать подались, состарились, а годом позже — скончались с разницей в три месяца, оставив сына на попечение ближайших родственников. Не то чтобы Алексей не привечал родню по матушке, но был холоден и с дядькой, главой рода, и с двоюродными братьями. Знал, что у Кутузовых волшба недобрая, да и сами они люди не сердечные, но оправдывал тем, что на них тяжкий долг, о каком мало кто знал.

Теперь непростая ноша Кутузовых легла и на плечи Бартенева, а все оттого, что его чародейский дар возрос стократно из-за тесной связи с Петром Алексеевичем, царем всея Руси, с недавнего времени — императором из рода Романовых. Правящий чародейский дом крепко держал власть в своих руках потому как повелевал стихией водной, не имея себе равных; ведь реки и моря — это торговля, это успешная война, а вместе с тем — процветание родных земель, уважение русских дворянских родов и укорот иноземцам на тот случай, если решатся воевать Российскую империю.

Бартенев собрался уйти подальше от гомона и брани, повернулся было, но его окликнули:

— Алексей Петрович! Погодите! — Через толпу пробирался тощий человечек в долгополой шубе, махал рукой и утирал вспотевший лоб. — Ух, успел! Здравы будьте, милостивый государь. Просьбица к вам от Михайлы Ильича Глинского. Наши-то мокшаны* уж встали, морозы ударили, Волга вскоре льдом покроется. А вон у вас последние уходят. Не возьмете ли с собой зерна? Ждут в Ярославле.

— Много? — Алексей спросил и нахмурился: иным кому отказал бы, но услышал имя Глинского и вспомнил о давешней барышне, какая встала под плеть купца в калашном ряду, защищая тощего воришку.

— Так ведь... — человечек стянул шапку и наморщил лоб, — немного. Пудов с пять сотен.

— Иди к Журавкину, — Алексей указал рукой. — Скажи, я велел взять. Сёмка, проводит.

— Слушаюсь, — Семён поклонился и поманил просителя за собой.

— Вот спасибо, сударь, — поклонился человечек на прощание. — Уважили Михайлу Ильича.

Бартенев не стал отвечать, коротко кивнул и пошел к коню, какой топтался у коновязи, пуская пар из ноздрей. Забравшись в седло, припустил вороного бодрой рысью, а дорогой думал, что не зря удружил Глинским. Род богатый и крепкий, с даром плодородия аж в двенадцатом колене, а это не шутки: когда земля щедрая, тогда смертей меньше, а больше покоя и детишек, каких с избытком рождалось в сытое время.

У своего городского дома на Московской, аккурат у витых чугунных ворот, Бартенев соскочил наземь, кинул поводья выбежавшему служке и стянул перчатки с рук, однако, чуть замешкался, а миг спустя услыхал знакомый голос.

— Герася, ну что за чародейский дом без «Русской волшбы»? Зря до Пушкиных катались, могли бы дел поинтереснее найти.

Алексей обернулся, увидев знакомую расписную колымагу, а в ней — барышню Петти, пылающую праведным гневом.

— Софья Андревна, да будет вам, — утешал возница. — Нужны вам те книжки? Вон яблоки торгуют. Не желаете моченого? По первому морозцу они жуть какие вкусные.

— Моченые? — барышня высунулась из окошка. — Герася, а давай.

— Сей миг, — мужик соскочил с облучка, бросился к торговке, и вскоре меж ними начался потешный торг, над каким весело смеялась девица Петти.

Алексей прищурился, глядя на барышню и тщетно пытаясь отыскать в ней ту смелую девушку, которая не побоялась встать против дюжего купца. Софья была хороша собой, нарядно одета, изумительно стройна и никак не походила на отважную воительницу. Она виделась Алексею весьма бойкой, но ровно до той минуты, пока не заметила его самого: девица вмиг утратила весь свой жизнерадостный вид, робко улыбнулась и опустила голову, смутившись.

Пока Бартенев раздумывал, удивляясь эдакой метаморфозе, Софья вышла из колымаги и поскользнулась. Упала на мостовую, но не утратила ни грации, ни изящества, всего лишь вскрикнула, но вполне мелодично и нежно. Алексей, конечно, не смог оставить девицу в беде и, вздохнув, пошел к ней:

— Прошу, сударыня, — он протянул ей руку, а она, мило улыбнувшись, взялась за нее и поднялась, слегка качнувшись к нему.

— Мерси, сударь, — она смотрела широко распахнутыми глазами, да так восхищенно, будто Бартенев совершил самый что ни на есть героический подвиг. — Скользко здесь. Мы не знакомы...

И снова Алексей вздохнул, чудом удержался, чтобы не состроить гримасы: он чувствовал подвох, понимая, что барышня нарочно искала знакомства, как и многие другие до нее. Бартенев знал наверно, что его статус и состоятельность не могут не привлекать девиц на выданьи.

Однако он не промолчал:

— Алексей Бартенев, к вашим услугам.

— Благодарю вас, Алексей... — она запнулась, будто намекая, что жаждет узнать его отчество.

— Петрович, — выдавил из себя Бартенев.

— Рада знакомству, Алексей Петрович, — она уже улыбалась и, судя по всему, была довольна. — Я — Софья Петти, воспитанница Михаила Ильича Глинского.

И снова Бартенев силился быть галантным кавалером:

— Весьма рад, — ответил он и грозно нахмурился в надежде избавиться от щебетуньи, но прогадал: она крепче ухватила его за рукав.

— Алексей Петрович, мне судьба вас послала, — глаза ее блестели, удивляя синевой. — Скажите, а нет ли у вас тома «Русской волшбы»? Я бы вернула вам завтрашним днем. Спасите меня, сударь, дайте почитать книжицу.

Алексей не без труда избавил свой рукав от цепких пальчиков барышни и перестал притворяться:

— Нет книги, — довольно резко ответил Бартенев. — Недосуг мне, идти нужно.

Высказав, он принялся ждать проявления дамского негодования: обиженного взгляда, капризно изогнутых бровей и надутых губ, но ошибся.

— В самом деле? — Софья мгновенно утратила весь свой робкий вид, а вместе с ним и смущение. — Ну на нет и суда нет. Доброго вам дня, Алексей Петрович. Благодарствуйте за приятную беседу.

Она отвернулась и пошла к вознице, который уж стоял рядом с колымагой, прижимая к боку миску, доверху наполненную мочеными яблоками. Оба принялись шептаться, тем и разбудили неожиданно горячее любопытство Бартенева: он наколдовал «Доносчика» и стал подслушивать, чего делал редко из-за равнодушия к чужим делам и тайнам:

— У лешака книги нет, — ворчала барышня. — Да где ж мне взять «Русскую волшбу»? В столицу за ней скакать? О, мон дьё, ну что за наказание?

— Зачем же вы, Софья Андревна, к нему полезли? Говорил же, непростой он. А ну как осердился бы?

— Ну и рассердился бы и что? Какой-никакой, а дворянин. Убить не убьет, калекой не сделает, — она беспечно махнула рукой. — Едем, голубчик, домой, гостей надо принять. Кто там нынче? Британские купцы? Поторопимся, дядюшка-то по-аглицки не говорит.

Пока Алексей смотрел вослед уезжающей колымаге, в его голове сложилась мысль, поразив своею очевидностью: барышня поскользнулась нарочно, но совершенно точно не искала знакомства ради него самого. Софье Петти нужна была «Русская волшба», а не богатый супруг. Бартенев не рассердился на «лешака» и был заинтригован расчетливым притворством юной дворянки, в котором не оказалось алчности, а всего лишь желание прочесть книгу.

— Пока я был на войне, девицы потянулись к знаниям? — спросил он у чугунных ворот и решительно зашагал к дому.

В широкой передней сбросил шубу на руки слуге и отправился в кабинет — просторную, богато убранную комнату. Присел было за стол, потянулся разобрать бумаги, каких накопилось немало, но передумал и метнулся взглядом к шкафу, где стояли книги. Пробежался по корешкам, прищурился, но не нашел «Русской волшбы». После вспомнил, что отвез том в Щелыково и отдал двоюродному брату, какому пришла пора постигать чародейскую науку.

— Софья Петти, — высказал Бартенев стене и скривился. — Кто такая? Какой волшбой владеет? Петти...Петти...

Алексей силился вспомнить, что за семья, и смог: маленькое именьице недалеко от Костромы. Род старый, достойный, однако, малочисленный: потомства мужеского рода нет, чародейский дар — тайна за семью печатями.

Бартенев расстегнул ворот рубахи, откинулся на спинку стула и посмотрел в окно; небо утратило синеву, укрылось сизыми облаками, грозя просыпаться снегом. Уныло, безрадостно и тоскливо. Ровно так же и на душе у Алексея: тяжко и безысходно. И не сказать, что беда, но и радости нет.

Однако Бартенев не поддался унынию, да не потому что грех, а оттого, что недосуг: работа сама себя не сделает, а деньга нужна; род Кутузовых, делами которых Алексей занимался сам, становился жадным и наглым. Ленились, жили в долг до тех пор, пока Бартенев не вернулся домой со службы и не вытянул семейство из денежной ямы. Помог по-свойски, по-родственному, но и скоро пожалел об этом: от лени Кутузовы не избавились, а заботу Алексея приняли как должное. Просили у него денег и помощи, жили на всем готовом безо всякого стыда и угрызений совести. Такова натура человеческая: сколь ни дай, а все мало. Да и привычка к богатой жизни родится скоро, а умирает — долго.

— Антип! — Бартенев кликнул человека. — Сбитня!

— Сию минуточку, — в кабинет протиснулся пузатый мужичонка и поставил на стол глиняную сбитницу и кружку. — Все как любите, Алексей Петрович, с травами. Щей горячих не подать ли? С дороги же, чай, оголодали.

— После, — махнул рукой Бартенев и потянулся к письмам, которые требовали особого внимания. — Семёна ко мне, как явится.

— Слушаюсь-с, — Антип выскочил за дверь, оставив хозяина одного.

Алексей глотнул горячего, отставил кружку, да снова привалился к спинке стула: одолела нехоть. Он опять глядел в окно, замечая сквозь тучи синие лужицы неба. Некстати вспомнил барышню Петти, ее васильковые глаза и лукавый взгляд. Надумал улыбнуться, но не стал; отвык от веселья, позабыл о том, что жизнь не только война и работа.

— Стариком сделался, — вздохнул Бартенев. — Двадцать шесть, а будто все сорок.

Через миг Алексей выкинул из головы все то, что никак не касалось дел: тоску, тяжкие мысли и бойкую Петти. Склонился над бумагами и занялся тем, что получалось у него лучше всего, если не брать в расчет волшбу и сражения.

Вскоре явился Семён и вновь принялся уговаривать хозяина отведать горячих щей. Бартенев отложил в сторону перо, захлопнул чернильницу, какая досталась ему от отца, и согласился. После смотрел вослед верному слуге, который бросился вон из кабинета, чтоб приказать накрыть на стол.

Голода Алексей не чувствовал, равно как и всего остального. Однако звучало в нем тревожным набатом предвестие, но не людское, а колдовское. Бартенев знал наверно — это к «Стуже», какую ждали через год. Знал и то, что нужно бы поскорее вернуться в Щелыково и начать приготовления, чтоб встретить напасть плечом к плечу со своим родом.

— Батюшка, Алексей Петрович, готовенько все, — Семён опасливо заглядывал в кабинет. — Стряслось чего? Вы сами не свой. Вон и глазки потемнели...

— Помолчи, — бросил Бартенев слуге. — С рассветом тронемся в Щелыково.

— Никак не можно! Вечор прислали «Баталию» от Николая Ляпунова!

— От Николашки? Где?

— Так вот же, на окошке за шторкой лежит, — Семён натянул рукав на ладонь, подхватил камень алого цвета и протянул хозяину. — Горячая, зараза.

— Неугомонный, — голос Алексея опасно зазвенел: вспомнил о Николае Ляпунове, закадычном своем враге, и принял от камердинера «Баталию», какая осыпалась красной пылью, едва очутившись в руках чародея.

— Так что, Алексей Петрович? — Семен ждал хозяйского слова.

— Задержимся на день.

---

Аманта — возлюбленная, любовница.

Красный петух — фразеологизм — устроить пожар.

Гусяны — длинные, широкие и лёгкие суда с плоским дном и низкими бортами для перевозки груза.

Мокшаны — суда с двускатной крышей, которая нужна была, чтобы укрыть от дождя зерно, которое преимущественно возили на мокшанах.