Бартенев обошел малый флигель, потоптался возле комнаты Софьи и вновь двинулся мерить шагами гостиную, переднюю и коридор, ведущий в печную.

Снова сделав круг по флигелю, вернулся к покоям барышни, пытаясь угадать ее настроение: ждал слез, всхлипов иль крика. За ее дверью царила тишина, какая пугала Бартенева до вспотевших ладоней: он боялся за Софью, жалея, что не может быть рядом с ней, чтоб не добавлять ей горя своим присутствием. Он точно знал, что при всей ее доброте, она не будет рада встречам и беседам со своим палачом.

— Прочла ли параграф? — шептал Бартенев. — Поняла ли?

— Алёша, что ты тут? — подошла Кутузовская вдова.

— Отдал Софье Андревне том «Русской волшбы», — Алексей посмотрел на Веру, та ответила понимающим взглядом.

— Дружочек, тебя палачом? — спросила тихо.

— Меня.

— Софиньку никак нельзя оставлять одну, — засуетилась молодая женщина. — Пойду к ней, утешу. Да и расскажу ей все, что знаю о Стуже. Ты уж не ходи к ней теперь, лишний раз не печаль.

— Вера Семённа, ты... — он хотел спорить, да запнулся, зная, что она права.

— Твоей вины нет, не думай о том, — вздохнула добрая вдова. — И Софинька поймет. Дай ей время, дружочек. А я уж позабочусь о ней. И умыться отведу, и горячего принесу. Ступай отдыхать, тебе силы нужны. Теперь ты наша опора, иной нет.

— Не могу уйти, — Бартенев с отчаянием смотрел на дверь, за которой — он точно знал — страдает теперь девушка, укравшая его сердце.

— Крепись, дружочек, — покивала Вера. — Крепись.

Алексей круто развернулся и ушел в гостиную, где устроился на житье: во флигеле было всего лишь две малых спаленки, какие заняли Софья и Вера. Там он пометался от камина до окна, после присел на диван и уставился на мыски своих сапог. Сидел неподвижно, а вот мысли его хороводили, да и пришли туда, куда погнал их Бартенев.

— Настя! — крикнул и стал ждать.

— Чего изволите? — служанка опасливо заглянула в гостиную.

— Умыться, чистого белья и рубаху. Бриться неси. Поторопись.

Через половину часа умытый и начисто выбритый Бартенев стоял посреди гостиной, глядя как Настасья разжигает камин. Чуть прищурился от яркого огня, а после взял тяжелое кресло и вышел вон. Добрался до покоев Софьи, поставил свою ношу у ее дверей и уселся. Он сам не понимал, для чего это сидение, зачем этот караул, но чувствовал, что нужно так и никак иначе.

Из-за двери раздавался плачь Веры, глухие ее стенания, а вот голоса Софьи Бартенев не услыхал. Он сидел неподвижно, всеми помыслами своими и всем сердцем был он с барышней, жалея лишь об одном, что не может смотреть в ее глаза и быть рядом, чтобы облегчить ее горе и изменить ее участь.

Через час из покоев вышла вдова, утирая платочком мокрые от слез щеки:

— Алёша, ты... — он оглядела его, но бессильно махнула рукой и пошла прочь. Бартенев услышал лишь стук закрываемой двери ее спальни, и снова смотрел на стену в нелепом и бесполезном ожидании.

Через два часа, когда за окнами стемнело, явилась Настасья и поставил у ног Бартенева свечу. Хотела, видно, что-то спросить, да не решилась и ушла, всхлипывая. Еще через час у покоев показался Герасим, огрел злобным взглядом Бартенева и постучал в дверь Софьи:

— Барышня, отоприте, — попросил.

— Потом, Герася, после, — отозвалась Софья.

— Отоприте, — упрямился мужик. — Что ж одной-то там? Вы хучь скажите, что за беда?

— Иди, Герасинька, иди. — Голос ее звучал тихо, и в нем Бартенев не услышал слёз.

— Довольны? — злой Герасим накинулся на Алексея. — Что сотворили? Что?! Немедля увезу ее отсель!

— Не получится, — Бартенев не сердился за злобного. — Из Щелыково могут выйти лишь Кутузовы, я и Вера Семёновна. Поедешь, так защитный полог тебя остановит и вернет обратно к поместью.

— Волшба ваша козлячья! — Герасим сжал кулаки.

— Уймись. Поздно кричать. И взглядом меня не жги, я и сам так умею, да толку-то, — Бартенев вздохнул и привалился головой к стене.

Герасим взвыл и заметался по коридору:

— Софье Андревне не жить? — спросил, остановясь.

— Ее Карачун выбрал обреченицей*, — теперь уж Бартенев сжимал кулаки. — Софье Андревне выпала незавидная участь сойти в Голубой ключик, чтоб люди не погибли от холода и голода. Стужа у порога.

— Да твою ж... — Герасим удержался от сквернословия. — Так и знал. Шептались давеча в людской. Стужу эту проклятую поминали.

— Ну это мы еще поглядим кому и кого отдадут.

— Мыслишки есть? Так я с вами! — мужик кинулся к Алексею. — Говорите, что делать.

— Думать, — сказал Бартенев. — А ты ложись нынче у входной двери. Полезет во флигель Родька, гони его. Он хозяевам служит, придет разнюхать что и как.

— Сделаю, — Герасим со злобной ухмылкой стукнул кулаком об кулак. — Шкуру спущу, коли сунется. А об чем думать-то, сударь?

— Поговорю с Софьей Андревной, а там уж... — Бартенев запнулся, но не смолчал: — Теперь мы все в одной лодке, рассчитывать более не на кого. Ты да я, да Вера Семёновна. Вот и все наше войско. Герасим, не суетись, тише будь. До поры береги силы.

— Тише, ага, — мужик сплюнул зло. — Дело мне дайте! Инако умом тронусь сиднем сидеть!

— Завтра утром свези дровишек к Голубому ключику, — Бартенев дал приказ, зная, что всякий служилый, буде то матрос или солдат, должен быть занят. — Лошадей проверяй каждый день, будь готов сразу запрягать и гнать во весь опор. Смотри в оба, карауль.

— Все исполню, не сумлевайтесь, — кивнул Герасим. — Сколь дён у нас?

— Тринадевятый день от праздника Святой Казанской иконы Божией Матери, — проговорил Алексей. — Неделя у нас.

— Господи, спаси и сохрани, — мужик перекрестился. — Барышню-то за что? Ведь чистый ан дел. Никому беды не принесла, одну лишь отраду.

— Не скули, — Бартенев надавил голосом. — Ты ей нужен в здравии и в разуме. Так не причитай, не хорони до срока. Ступай.

Герасим послушался и уныло побрел вниз к печной, а когда скрылся из вида, Бартенев провел рукой по лицу, стряхивая с себя и усталость, и безнадежность. Он снова сидел в темном коридоре, глядя как мечутся по стене трепетливые тени от одинокой свечи.

— Сударь? — Голос барышни мгновенно привел в чувство Алексея: он вскочил и повернулся к двери.

На пороге стояла Софья: не в слезах, не в горе, но в спокойствии, какое присуще обреченному на казнь. Прическа ее растрепалась, светлые пряди в беспорядке лежали не хрупких плечах, обрамляя бледное личико.

— Софья Андревна... — начал было Бартенев.

— Палач стережет свою жертву? — спросила не без злости. — К чему? Защитный полог и без вас справится.

— Я понимаю...

— Что понимаете? — она нашла в себе силы надменно изогнуть брови. — Что вы не хотите мучиться совестью, когда столкнете меня в колодец? Сударь, так я ничем не могу помочь. Придется вам жить с этим.

— Я знаю, — это все, что смог выдавить из себя Бартенев.

Она моргнула, отвела локон, упавший на глаза, и покачнулась.

— Сударыня, что с вами? — Алексей кинулся к ней и подхватил, зная, что без его поддержки она попросту рухнет на пол. — Все, все, я здесь.

— Отпустите, — она, видно, собрала последние силы, чтобы оттолкнуть его.

— И не подумаю, — горячо зашептал он, прижимая к себе хрупкую барышню. — Я никогда вас не оставлю, слышите? Куда бы вы не пошли, что бы вас не ожидало, я пойду вместе с вами. Софья Андревна...Софья, вы не одиноки.

— Не одинока? — она усмехнулась и бессильно прижалась щекой к его груди. — В детстве дяденька был рядом, тётенька, братья и сестрица. Выросла, осталась одна. Все мои страхи и печали делила с подушкой. Герася вот появился, но как же я...

— Как же вы могли беспокоить его своими бедами? Вы поражаете меня, сударыня, — Бартенев вздохнул и прижался щекой к теплой ее макушке. — Софья Андревна, вам придется опять довериться мне. Я знаю, что подвел вас...

— Отчего же подвели? — она подняла к нему бледное личико.

— Я убедил, что в доме бояться нечего.

— В доме бояться нечего, вы все верно сказали. Одного не упомянули, что у Голубого ключика меня ждет смерть. Алексей Петрович, я ни в чем вас не виню. Такая судьба. И простите, голубчик, что ругала вас палачом, вы ведь тоже не выбирали своей участи. Отпустите, я хочу побыть одна.

— Ну уж нет, сударыня, — Бартенев потянул Софью в комнату и усадил на диван. — Где ваша дерзость, когда она так нужна?

— Уберите руки, — она стукнула его ладошкой по плечу. — Что за манеры? Вот не зря вас называют лешим! Защитный полог не ваша ли работа? Куда б я не пошла, все равно вернусь к дому! Это же леший кругами водит своих жертв? Мне Верочка сказала!

— Леший не я, сударыня, — Бартенев обрадовался блеску ее глаз, пусть даже яростному. — Леших тут двое: Василий Иваныч и его старший сын Алексашка. Лучшие в империи, между прочим. Федор, тот аука*. Вот он и заставляет плутать по лесу.

— Шутите? — Софья от любопытства зарумянилась, чем несказанно обрадовала Бартенева. — А Ксения? Она кто?

— Не догадались еще? — улыбнулся Алексей.

— Кто же? — Софья похлопала ресницами. — Ссоры все время ищет, неприветливая, а дом свой любит, выходить не хочет, говорит, что ей и тут хорошо. О, мон дьё! Кикимора*?!

— Именно так, — кивнул Бартенев и уселся рядом с барышней. — Она бережет Очаг. Только тут, на этом месте, можно пережить Стужу. Под домом Кутузовых колдовской огонь, а тепло побеждает мороз.

— Надо же, — Софья улыбнулась, но вскоре в ее глазах снова заплескалась обреченность. — Я знаю, что жертва должна быть добровольной, Алексей Петрович.

— Я тоже это знаю, — он взял ее пальчики и сжал своими. — Но знаю и то, что вы не откажетесь. Вы слишком добры, Софья Андревна...Софья...

— Не так уж и добра, — она вздохнула. — Сегодня думала о том, чтоб сбежать. Потом в окно посмотрела, во двор. Там по снегу бежала Марьяшка, это дочка вашей стряпухи. Толстенькая такая, щекастенькая. Валеночки у нее маленькие, а шаль повязана огромная. Бежит, смеется. Алексей Петрович...Алёша, если я не пойду к ключику, она погибнет. Я не могу. Я не смогу так.

— Мы все не сможем, — он потянулся обнять ее. — Но так случилось. Софья, я годами воевал с Советом, чтобы дать отпор Карачуну, меня не услышали. И теперь я палач. Палач, понимаете?

— И как все будет? — она прильнула к нему, цепляясь за камзол, как иное дитя за подол матери.

— Не так, как всегда. Поверьте мне, — Бартенев затаил дыхание, чувствуя тепло ее тела и доверчивость, с какой она принимала его объятие и утешение. — Мы сделаем все, чтобы изменить обряд.

— Мы? — она подняла голову и смотрела теперь широко распахнутыми глазами.

— Мы, — он уверенно кивнул. — Софья Андревна, извольте причесаться, скоро начнем совет. Вы, конечно, и так несказанно хороши, но...

— Какой совет? С кем? — она изумилась, но скоро спохватилась: — Причесаться? Я что, растрепой?

Она мгновенно схватилась за волосы, начав приводить в порядок прическу:

— Какой вы все же, — ворчала. — Ну что вам стоило промолчать? Леший, истинный леший! Кстати, а кто вы среди этих леших? Вот только не говорите, что сам Святобор*!

— Помилуйте, — Алексей с трудом понимал то, что он говорит, заглядевшись на Софью, — я даже не Кутузов.

— Ну так где же ваш совет? — она поправила локоны и выпрямилась, сев на диване ровно.

— Настя! — крикнул Бартенев.

— Туточки, — девушка появилась скоро и осторожно вошла в покои.

— Зови Веру Семёновну, Герасима, — Бартенев оглядел служанку, — и сама приходи. Подай свечей и побольше.

---

Обреченица — жертва.

Леший — хозяин леса в славянской мифологии.

Аука — старинный лесной дух в славянской мифологии, верный друг лешего. Олицетворяет эхо, блуждающее среди деревьев, сбивает с пути тех, кто зашел в лес.

Кикимора — мифологический персонаж в славянской мифологии, преимущественно женского пола. Обитает в жилище человека и в других постройках, приносит вред и неприятности хозяйству и людям, но если дом и домочадцы ей нравятся, то она становится защитницей и помощницей.

Святобор — главное лесное божество в славянской мифологии, олицетворение вечно живой природы.