«Боль — девка сговорчивая, но лживая. Под лаской каленого железа она нашепчет тебе любые сказки: о сговоре с демонами Бездны, о краже императорской казны, о том, что небо зеленое, а вода сухая. Страх же — госпожа строгих правил. Выстуди разум страхом, оставь человека наедине с неизбежностью, и он сам сорвет с себя кожу, лишь бы купить еще один жалкий вдох. Ибо плоть боится мук, но душа боится пустоты».

— Трактат «О природе человеческого естества и методах его потрошения», приписываемый Мотру Сишану

В нашем ремесле есть одно негласное правило, о котором никогда не споют в балладах звонкоголосые менестрели: боль — это очень скверный инструмент для дознания. Боль заставляет человека лгать. Одержимый агонией, кусая губы в кровь и захлебываясь собственными криками, бедолага расскажет тебе всё, что ты захочешь услышать. Он признается в краже короны Императора, в сожительстве с демонами Бездны и в том, что лично отравил колодцы в Верхнем Городе. Боль рождает фантазии.

А вот страх — страх работает иначе. Страх, если дозировать его правильно, холоден и кристально чист, как вода в горном ручье. Он вымывает из разума всю спесь, всю надежду на спасение, оставляя лишь голый, дрожащий инстинкт выживания.

Я смотрел сверху вниз на девку, стоящую на коленях в луже разлитого эля и чужой крови. Она зажимала пробитое предплечье, сквозь ее грязные пальцы толчками сочилась темная, густая кровь, капая на гнилые половицы. Мой нож, все еще испачканный ее кровью, покоился в дюйме от ее сонной артерии. Я не кричал. Я не давил. Я просто дал ей заглянуть в свои глаза и понять одну простую вещь: я убью ее с тем же равнодушием, с каким трактирщик смахивает крошки со стола.

— Пошел ты в Бездну, выродок, — прошипела она. Ее голос дрогнул, но взгляд оставался колючим. — Думаешь, я боюсь сдохнуть в этой дыре?

Из-за моей спины раздался мягкий, почти музыкальный смешок. Лорис шагнул из полумрака, вытирая лезвие своего изящного кинжала о чей-то оторванный рукав. Южанин двигался плавно, как сытый кот. Он остановился рядом со мной, брезгливо перешагнув через чью-то отрубленную кисть, и посмотрел на девчонку так, словно оценивал кусок заплесневелого сыра на рынке.

— Сдохнуть? О, милая моя, смерть — это слишком скучно, — пропел Лорис, склонив голову набок. Золотистые пряди упали ему на лицо, но в его глазах плясали совершенно безумные, садистские огоньки. Он поднял свой кинжал, позволив бликам от очага скользнуть по узорчатой стали. — Знаешь, на Юге мы очень ценим красивую кожу. А у тебя неплохое лицо. Немного грязное, но это поправимо. Если ты не ответишь на вопросы моего угрюмого друга, я не стану тебя убивать. Я просто сниму с тебя лицо. Медленно. Начиная от линии роста волос и заканчивая подбородком. Полоса за полосой. А потом мы прижжем мясо алхимической солью, чтобы ты не истекла кровью слишком быстро, и оставим тебя сидеть здесь, перед зеркалом. Будешь улыбаться каждому случайному путнику своими голыми мышцами. Как тебе перспектива?

Девушка сглотнула. Ее показная бравада дала трещину, расползаясь, как дешевая ткань. Она посмотрела на Лориса, затем перевела взгляд на меня. Я лишь едва заметно кивнул, подтверждая, что этот разодетый психопат выполнит свое обещание от первой до последней буквы.

Страх сделал свое дело. Ключ провернулся в замке.

— Мы… мы наемники. «Ржавые псы» из предгорий, — затараторила она, и ее голос сорвался на жалкий, высокий скулеж. — Нам заплатили! Заплатили золотом, авансом, просто за то, чтобы мы сидели в этой вонючей дыре и ждали!

— Кто заплатил? — мой голос шелестел, как сухая трава под сапогом. Я чуть нажал лезвием, напоминая о его присутствии.

— Не знаю! Клянусь Теосом, не знаю! Человек в маске принес заказ нашему сотнику три дня назад. Сказал, что все дороги, ведущие на Восток через пустоши, должны быть перекрыты. На главных трактах стоят лучшие люди Гильдии Убийц и стрелки Коллегии. Там засады в сотню клинков! А нас… нас бросили сюда, на эту забытую демонами тропу. Заказчик сказал, что шансов встретить вас здесь почти нет, но он платит за надежность. Мы были просто страховкой на крайний случай!

Я мысленно усмехнулся. Моя профессиональная паранойя в очередной раз спасла мне шкуру. Если бы я вчера вечером не настоял на том, чтобы свернуть с широкого Северного тракта на эту разбитую, утопающую в грязи проселочную дорогу, мы бы сейчас кормили ворон. Нас бы уже изрешетили арбалетными болтами из-за первого куста. Мы нарвались на отребье второго сорта только потому, что сами пошли по пути, предназначенному для скота.

— Цель, — Даррен шагнул ближе, его тяжелые сапоги хрустнули по разбитому стеклу. Лицо командира было бледным, шрам на брови дергался. — Кого именно вы искали? Откуда вы знали, на кого нападать?

Девчонка судорожно всхлипнула, косясь на длинный меч Брана, который горец, наконец, вытащил из ножен и теперь задумчиво протирал краем волчьей шкуры.

— Описание… нам дали точное описание! — выкрикнула она, вжимая голову в плечи. — Группа путников. Обязательно в компании вонючего бородатого гнома, крупного лысого ублюдка с секирой… и… — она запнулась, со страхом глядя на южанина, — и смазливого мужика со светлыми волосами, разодетого, как портовая шлюха…

В таверне повисла тяжелая пауза, нарушаемая лишь треском дров в очаге да стонами недобитых наемников под столами.

— Вонючего⁈ — взревел Харгрим, его лицо налилось дурной кровью. Гном выхватил из-за пояса короткий боевой молот. — Я тебе сейчас зубы в глотку вобью, лживая подстилка! Я мылся всего месяц назад!

— Крэг не крупный ублюдок. Крэг просто крупный, — прогудел из своего угла бугай, даже не поменяв позы, но в его пустом взгляде промелькнула искра обиды.

А Лорис… Лорис просто замер, не веря своим ушам. Его ноздри расширились, скулы побледнели.

— Как портовая… кто? — прошипел южанин, и его пальцы до хруста сжались на рукоятях кинжалов.

Я убрал нож от горла девчонки и с силой ударил ее эфесом в висок. Глаза фальшивой крестьянки закатились, и она безвольной куклой осела на залитый кровью пол. Я предпочел вырубить ее сам, пока Лорис в приступе уязвленного самолюбия действительно не начал кроить ее на ремни. Я не мясник. Я убиваю только тех, кто стоит между мной и дверью, за которой лежит золото. Эта пешка была уже отыграна.

— Успокоились все, — рыкнул Даррен, обводя отряд тяжелым взглядом. Командир прекрасно понимал, что ставки только что взлетели до небес. — Те сволочи, что сбежали… они не просто спасали свои задницы. К ночи они доберутся до ближайшего разъезда своих дружков или пустят сигнальную стрелу. Они доложат, что дичь пошла по другой тропе. Скоро на эту дорогу стянутся такие силы, что нам не помогут ни прятки, ни сталь.

Даррен замолчал и медленно, словно нехотя, повернул голову к своему безымянному спутнику. Коренастый молчун все это время стоял у стены, сложив руки на груди, словно статуя из темного камня. Он не убил никого, кроме того несчастного с арбалетом, чье горло он пробил одним слитным движением. Даррен смотрел на него, и в этом взгляде был немой вопрос. Я нахмурился, чувствуя, как внутри ворочается холодный ком. Даррен — ветеран, наемник с волчьей хваткой, но сейчас он просил разрешения. У своего «телохранителя».

Молчун не произнес ни слова. Он лишь едва заметно, буквально на долю дюйма, опустил подбородок. Этого было достаточно.

— Мы уходим прямо сейчас, — скомандовал Даррен, резко отворачиваясь. Его голос снова обрел стальную уверенность. — Забудьте про тракт. Уходим на северо-восток, через скалы и пустоши. Там нет дорог, нет постоялых дворов и нет засад. Идем по бездорожью.

— В эти камни⁈ На ночь глядя⁈ — возмутился Харгрим, коротко сплюнув на пол. — Да там волки с голодухи собственные хвосты жрут! Моя лошадь переломает ноги на первом же перевале!

— Значит, понесешь ее на руках, гном, — холодно отрезал я, накидывая капюшон. Я вытащил свой арбалетный болт из груди мертвого наемника под столом, быстро протер его об одежду жмурика и сунул обратно в колчан. Бросать хорошую гномью сталь — непозволительная роскошь. — Даррен прав. Если мы останемся на любой из дорог, нас загонят, как раненых оленей.

Сборы заняли меньше минуты. Лиру, которая сидела на лавке, обхватив себя руками и раскачиваясь из стороны в сторону, бормоча молитвы Теосу, Бран просто закинул на плечо, как мешок с мукой. Девчонка даже не пискнула, пребывая в глубоком шоке.

Мы вышли во двор. Ветер усилился, неся с собой ледяное дыхание Змеиного Хребта. Отряд быстро оседлал лошадей. Я бросил последний взгляд на таверну «Волчья пасть». Из разбитой двери тянуло дымом и смертью. Идеальное начало путешествия в Город Мертвых.

Мы взяли курс на северо-восток, врезавшись в серое, каменистое море пустошей. Лошади скользили копытами по мокрым камням, недовольно фыркали и жались друг к другу. Здесь не было ни единого ориентира, кроме рваной линии гор на горизонте, которая постепенно тонула в надвигающихся сумерках. Я ехал последним. Это была моя работа. На протяжении первых двух лиг я спешивался каждую сотню ярдов. Я использовал срезанные сосновые ветки, чтобы размести следы копыт в грязи, заставлял отряд идти по голым, отполированным ветрами каменным плитам, где не оставалось отпечатков, заставлял лошадей делать петли и возвращаться по собственным следам, прежде чем резко уйти в сторону. Я плел узор из обмана и паранойи. Если охотники пойдут по нашему следу, они должны будут попотеть, разгадывая этот ребус.

Мой мозг работал как часовой механизм. Сеть засад по всем дорогам. Точное описание членов отряда. Кто-то слил информацию. Наниматель? Нет смысла, он вложил в эту экспедицию целое состояние. Кто-то из Гильдии в Столице? Возможно. Значит, за наши головы или за то сокровище, которое мы принесем из Эре-Нергала, обещана такая награда, что ради нее родной брат вспорет тебе живот тупым ножом. Мы теперь не просто воры и наемники. Мы — ходячие мишени с золотыми ярлыками на спинах.

Спустя два часа небо окончательно прорвало. То, что начиналось как мелкая, противная морось, превратилось в настоящий ледяной шторм. Вода обрушилась на нас стеной, холодная, как поцелуй покойника. Она пробивала плащи, текла за шиворот, заливала глаза. Ветер выл в ущельях, бросая в лица горсти колючей каменной крошки.

Температура стремительно падала. Я чувствовал, как немеют пальцы на поводьях. Лорис ехал, сгорбившись, его золотистые волосы потемнели от воды и облепили лицо, превратив прежде яркого павлина в жалкое, промокшее чучело. Харгрим перестал ругаться — гном просто вцепился в седло мертвой хваткой, его борода превратилась в мокрую сосульку, торчащую параллельно земле из-за ветра. Крэг, казалось, вообще не замечал непогоды, но даже его гигантский конь начал спотыкаться от усталости. А Лира… Лира не пережила бы эту ночь. Она лежала грудью на шее своей лошади, ее губы были синими, а глаза полузакрытыми. Магия может спасти от демонов, но она бессильна против переохлаждения, когда ты — всего лишь двадцатилетняя девчонка из теплой столичной Башни.

— Даррен! — крикнул я, пытаясь перекрыть вой ветра. Я пришпорил коня, поравнявшись с командиром. — Нам нужно укрытие! Лошади падут, а следом и мы!

Даррен кивнул, щурясь сквозь пелену дождя. Его напарник, ехавший рядом, вдруг поднял руку в черной перчатке и указал куда-то вправо.

Сквозь серую мглу проступили очертания чудовищного нагромождения скал. Они торчали из земли под дикими углами, словно ребра исполинского, мертвого зверя, обглоданные временем. Две огромные базальтовые плиты сошлись вместе, образуя глубокий, широкий навес, уходящий в недра скалы — подобие просторной, неглубокой пещеры.

— Туда! — скомандовал Даррен.

Мы въехали под каменные своды. Звук барабанящего по камням дождя мгновенно отдалился, сменившись гулким эхом лошадиных подков. Внутри было сухо. Пахло старым птичьим пометом и сырым камнем, но сейчас этот запах казался слаще ароматов императорских садов. Места оказалось достаточно, чтобы завести вглубь всех лошадей и укрыться самим, не прижимаясь к мокрым стенам.

Отряд спешился в тяжелом, измотанном молчании. Слышалось только дыхание животных и стук зубов людей. Бран аккуратно сгрузил полубессознательную Лиру на кучу сухой земли у задней стенки пещеры.

— Нужен костер, — прохрипел северянин, вытирая мокрое лицо тыльной стороной ладони. — Иначе пташка околеет до утра. Да и я бы не отказался погреть кости.

— Огонь увидят, — отрезал Лорис, нервно отжимая подол своего испорченного плаща. Южанина била крупная дрожь. — И дым. Если нас ищут…

— Пусть ищут, — Харгрим тяжело спрыгнул с коня, с лязгом бросив на камни тяжелую седельную сумку. — Я лучше приму бой с топором в руках, чем сдохну от насморка в этой дыре. Иди сюда, волосатый, помоги гному.

Они с Браном быстро обшарили углы пещеры. К нашему счастью, сюда годами наносило сухой кустарник, старые ветки и засохший помет горных козлов — идеальная растопка. Харгрим достал из своих бесчисленных карманов крошечное кресало из темной гномьей стали и щепотку алхимического порошка. Одна искра, короткая, почти беззвучная вспышка зеленоватого пламени — и сухие ветки радостно затрещали, пожираемые огнем.

Я стоял у самого входа в пещеру, скрытый в тени нависающего камня, и смотрел в непроглядную тьму пустошей, где бесновался шторм. Костер позади меня разгорался, бросая на неровные своды пещеры длинные, пляшущие тени. В нашем ремесле говорят, что огонь во тьме — это маяк для дураков. Но сегодня этот огонь был единственной границей между нами и абсолютным холодом.

Я оглянулся. Отряд сгрудился вокруг костра. Лира, закутанная в сухую волчью шкуру Брана, с жадностью тянула руки к пламени. Лорис сидел в стороне, методично и с маниакальной тщательностью полируя свои клинки, хотя его зубы все еще выбивали мелкую дробь. Крэг просто сидел на земле, похожий на обломок скалы, и жевал кусок вяленого мяса. Даррен и его тень находились чуть поодаль, вполголоса о чем-то переговариваясь.

Тишину, нарушаемую лишь гулом ветра снаружи и треском веток, прервало недовольное сопение. Харгрим, стянув свои промокшие насквозь сапоги, пытался пристроить их сушиться на плоском камне у самого огня. Но место было уже занято. Там сидел Крэг. Бугай снял свои тяжелые латные рукавицы и теперь просто держал гигантские ладони над огнем, перегородив гному весь доступ к теплу.

— Эй ты, ходячая гора мяса, — проворчал Харгрим, ткнув Крэга в массивное бедро носком мокрого сапога. — Ты бы подвинул свой окорок. Ты и так размером с осадную башню, зачем тебе столько огня? От тебя до сих пор пар идет, как от свежего конского дерьма на морозе.

Крэг медленно, очень медленно повернул свою лысую, покрытую татуировками голову. Его пустой, лишенный всякой сложной мысли взгляд остановился на гноме.

— Крэг мерзнет, — басом, от которого мелкие камушки завибрировали на земле, констатировал бугай. — Крэгу нужно тепло для больших мышц. А маленький бородатый человек может сесть ближе.

— Маленький⁈ — Харгрим предсказуемо взорвался, его усы топорщились, как у разъяренного моржа. — Я, мать твою за ногу, подгорный воин клана Железной Кирки! Я убивал орков, когда ты еще под себя гадил в своей деревне для слабоумных! Если бы в твоей пустой башке, состоящей из одной кости, была хоть капля мозгов, ты бы понял, что мои сапоги стоят больше, чем вся твоя жизнь! Двигайся, говорю!

Крэг даже не моргнул. Он снисходительно хмыкнул, и на его изу родованном шрамами лице появилось подобие добродушной улыбки, которая сделала его похожим на большого, тупого ребенка, которому показали забавную букашку.

— Крэг думает, что маленький человек много кричит, потому что ему далеко до неба, — миролюбиво прогудел здоровяк. — Крэг может поднять маленького человека. Посадить на плечо. Там теплее. И сапоги высохнут.

Лай смеха вырвался из глотки Брана. Горец запрокинул голову, хлопая себя по ляжкам, пока Харгрим, задыхаясь от ярости и не находя слов, переходил от красного цвета лица к насыщенно бардовому. Гном сжал кулаки, оглядываясь в поисках своего боевого молота, но Даррен, не отрываясь от разговора со своим компаньоном, коротко и жестко бросил: «Уймись, Харгрим». Гном сплюнул густую слюну прямо в огонь, заставив пламя зашипеть, и со злобным бормотанием уселся на сырую землю, прижав мокрые сапоги к груди.

Я отвернулся от этого балагана и снова посмотрел в ночь.

Там, за пределами каменного козырька, мир перестал существовать. Ледяной ливень смешался с мелким градом, превратив пустоши в ревущий, бьющийся в агонии океан черной воды и камня. Капли били по скалам с такой силой, что звук сливался в сплошной, оглушительный гул. Я люблю такие ночи. Шторм — лучший друг вора. Он смывает следы, как пролитое вино с трактирного стола. Он глушит звуки шагов, он заставляет часовых забиваться в будки и прятать носы в воротники, лишая их бдительности. Он слеп и равнодушен.

Сегодня этот шторм спас нам жизни. Тем наемным ублюдкам, что сейчас рыщут по трактам в поисках наших голов, придется туго. Собаки потеряют след, факелы потухнут, а грязь скует копыта их лошадей.

Я машинально погладил пальцем рукоять меча, спрятанного под плащом. Кто же нас сдал? Мой разум методично перебирал варианты, отсекая маловероятные. Описание было слишком точным. Значит, тот, кто назначил награду, либо уже видел их вместе, либо получал донесения от кого-то из «своих». Я бросил быстрый взгляд на Даррена. Вряд ли. Для него этот заказ — шанс выкупить свою жизнь и статус. Лорис? Этот павлин слишком любит себя и слишком труслив, чтобы играть в двойные игры с Нанимателем такого уровня. Бран и Крэг слишком тупы для интриг. Лира… Лира вообще не понимает, где находится.

Значит, утечка произошла еще в Столице. Кто-то из доверенных лиц Нанимателя решил сорвать куш дважды: получить плату за организацию экспедиции, а затем продать маршрут конкурентам. Классика. В мире больших денег и древних секретов предательство — это не грех, это просто еще одна статья расходов в бухгалтерской книге. Я усмехнулся своим мыслям. Если мы доберемся до Эре-Нергала, если мы найдем то, за чем нас послали, и если мы каким-то чудом вернемся обратно… мне придется спать с открытыми глазами до конца своих дней.

Мои размышления были прерваны обрывком фразы, донесшимся от костра. Я прислушался, не меняя позы. Разговор, очевидно, завязался, пока я был погружен в свои мысли, и теперь набирал обороты, подогреваемый теплом огня и остатками выпитого эля, который Бран чудом спас в своем бурдюке.

— … и поэтому я говорю, что все это южные бредни! — вещал Бран, вытирая пену с рыжих усов. — Вы, городские, совсем забыли, как пахнет настоящая кровь!

Речь зашла о Теосе. В нашем проклятом мире, на всем огромном континенте Эльхара, была только одна вера, объединявшая все Семь Свободных Народов. Все верили в Теоса Всемогущего. Вот только дьявол, как всегда, таился в мелочах. Каждый народ, каждое королевство и каждый вольный город считали, что именно они поняли природу Творца правильно, а остальные — еретики, идиоты или слепцы. Из-за этих «тонких богословских различий» на континенте пролили больше крови, чем во всех войнах с орками вместе взятых.

— Теос — это не какой-то там торгаш с весами, который считает ваши грехи! — продолжал горец, его голос громыхал под сводами пещеры, перекрывая шум дождя. — На Севере мы знаем правду! Теос — это Первородный Волк. Он выковал этот мир из льда и железа, ударив своим копьем по первозданной пустоте! Он требует силы. Если ты сдох в постели, от старости и болезней, трусливо скуля, то твоя душа пойдет на корм червям. Теос принимает за свой пиршественный стол только тех, кто умер с клинком в руке, чья кровь впиталась в землю! И он пьет лучший эль, а не вашу кислую южную мочу!

Лорис, сидевший на перевернутом седле и полирующий пилочкой идеальные ногти, брезгливо поморщился. В свете костра его лицо, обрамленное золотистыми локонами, казалось изваянием из мрамора.

— Какая вульгарность, — протянул южанин, грациозно взмахнув рукой. — Ваш северный «бог» похож на немытого мясника в дешевой таверне. Теос не марает руки кровью и железом, дикарь. В городах Юга мы чтим Теоса-Архитектора. Золотого Ткача. Он создал мир как идеальную математическую пропорцию, как контракт, в котором все условия соблюдены. Он — покровитель искусств, красоты и честной торговли. Все в этом мире имеет свою цену, и Теос — Верховный Судья этой сделки. Молиться ему нужно не в грязи с отрубленной головой врага в руках, а в залах из белого мрамора, поднося в дар золото, тонкий шелк и безупречные стихи.

— Золото⁈ Шелка⁈ — Харгрим так резко подался вперед, что чуть не свалился в костер. Его желтые зубы оскалились. — Вы, долговязые ублюдки, вообще ничего не понимаете в Творении! Какой к демонам ткач⁈ Какая математика⁈ Мир — это камень! Мир — это руда!

Гном хлопнул себя кулаком по широкой груди, отчего кольчуга под его курткой жалобно звякнула.

— Вы, людишки, слепы как кроты при свете дня! Подкаменные кланы хранят истинную летопись! Теос — это Великий Кузнец! И он точно не выглядит как гладко выбритый городской выродок в шелках или волосатый дикарь! Он — первый Гном! У него борода из расплавленного золота, а вместо глаз — сияющие алмазы. Он взял раскаленный кусок первозданного хаоса, положил его на Наковальню Судьбы и бил своим молотом до тех пор, пока не отколол этот мир! И мы, гномы, были высечены из первой искры, что отлетела от той Наковальни! А вы все… вы просто шлак, побочный продукт литья, который расползся по поверхности!

— Заткнись, коротышка, пока я не сделал из тебя отбивную для Первородного Волка! — рявкнул Бран, хватаясь за рукоять меча, хотя на его губах играла пьяная, азартная улыбка.

— Попробуй, рыжая псина! Я засуну твое копье тебе в…

— П-прошу вас… не надо так говорить… это же святотатство… — раздался тонкий, дрожащий голосок.

Все обернулись. Лира высунула лицо из-под волчьей шкуры. Ее огромные, испуганные глаза цвета весеннего неба были полны искреннего ужаса. Она прижала к груди свой деревянный посох так крепко, словно он мог защитить ее от гнева небес.

— В Коллегии Магов… и в Верховном Храме Столицы… Архиереи учат другому, — пролепетала девчонка, запинаясь на каждом слове под тяжелыми взглядами наемников. — Теос не имеет формы. Он — чистый Свет. Он не кузнец, не купец и не воин… Он — абсолютное милосердие и разум. Он даровал нам магию как искру своего Света, чтобы мы могли защищать слабых и просвещать невежественных. Когда мы умираем, наши души проходят через Чертог Истины, и если они чисты, они сливаются с его великим Светом… А то, что вы говорите — это языческие ереси древности. За такие слова Инквизиторы Башни выжгли бы вам языки раскаленным железом…

Она осеклась, поняв, что сболтнула лишнее. В пещере повисла пауза. А затем Бран, Харгрим и даже надменный Лорис расхохотались в один голос. Это был грубый смех людей, видевших, как «абсолютное милосердие» гниет в придорожных канавах со вспоротыми животами. Лира сжалась в комок, готовая расплакаться, ее щеки вспыхнули от стыда.

— Милосердие, говоришь? — отсмеявшись, Бран вытер выступившие на глазах слезы. — Пташка, твой Светящийся Теос, видимо, был в долгом запое, когда на Южном тракте орки насаживали на колья беременных баб из ваших же деревень. Где были его искры тогда?

— Инквизиторы Башни выжигают языки не за ересь, девочка, — процедил Харгрим, мрачно глядя на угли. — Они выжигают их тем, кто мешает им собирать церковную десятину. Вся ваша столичная вера — это просто большой кошель, который церковники набивают за счет таких дурочек, как ты.

Лира всхлипнула и натянула шкуру обратно на голову, полностью скрывшись от жестокого мировоззрения этого отряда.

Даррен лишь покачал головой. Он не вмешивался. Наемник, который верит во что-то, кроме звонкой монеты и крепости своего щита, обычно не доживает до седин. Крэг вообще не слушал — бугай ковырялся в зубах щепкой, тупо глядя в огонь. Разговор начал затухать, растворяясь в шипении сырых дров, когда Лорис вдруг повернул голову. Его взгляд, пронзительный и холодный, устремился в мою сторону, пытаясь пробить тень, в которой я укрывался.

— А что насчет нашего драгоценного воришки? — голос южанина сочился ядовитой насмешкой. Он изящно указал на меня кончиком кинжала. — Ты сидишь там, Марек, тихий, как кладбищенская мышь. В Столице говорят, что воры из Кожевенного ряда молятся Трехликому Ублюдку или целуют статуи слепых дев. Открой нам свою тайну, вор. Чье имя ты шепчешь, когда крадешься по чужим спальням? Во что верит человек, у которого нет ни чести, ни лица?

Все взгляды скрестились на мне. Бран с интересом прищурился, Харгрим хмыкнул, даже Даррен оторвался от своего занятия, ожидая моего ответа.

Я не шелохнулся. Я позволил тишине растянуться ровно настолько, чтобы им стало некомфортно. Я смотрел на них из темноты — на эту пеструю, жалкую, обреченную кучку дураков, каждый из которых придумал себе воображаемого друга на небесах, чтобы оправдать собственные пороки и страх смерти.

Я медленно вышел из тени, сделав один шаг к костру. Блики пламени скользнули по темной коже моей куртки, по матовому металлу пряжек и рукоятям ножей, спрятанных на груди. Когда я заговорил, мой голос был тихим, лишенным эмоций. Он звучал, как шорох песка, осыпающегося в могилу.

— Я верю в то, что человеческая глупость бесконечна. Верю в то, что стражник, которому не доплачивают, уснет на посту. Верю в то, что аристократ с самым дорогим сейфом в доме обязательно оставит ключ под матрасом, потому что слишком боится забыть комбинацию.

Мой взгляд скользнул по их лицам.

— Вы можете выдумывать себе кузнецов, волков, светящихся стариков или счетоводов на облаках. Вы можете резать друг другу глотки, доказывая, чей бог носит правильную бороду. Мне плевать. В моем мире, когда замок не поддается, молитвы не двигают сувальды. Их двигает закаленная гномья сталь, смазанная гусиным жиром.

Я остановил взгляд на Лире, которая снова высунула нос, слушая меня с тревожным интересом.

— Когда ты истекаешь кровью в грязной подворотне, небеса не разверзаются, чтобы забрать твою душу в Чертоги Истины. Ты просто замерзаешь, обсираешься и превращаешься в кусок мяса, который к утру обглодают бродячие собаки. Боги не спускаются в трущобы, Лира. Боги не прячутся в тенях. В тенях прячусь я.

Я чуть усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья.

— Я верю в остроту своего лезвия. Верю в тишину своих сапог. Верю в то, что предают всегда те, кому ты доверяешь больше всего. И я верю в то, что завтра утром мы либо двинемся дальше в это трижды проклятое ущелье, либо сдохнем здесь, так и не решив, какой именно Теос заберет наши никчемные души. Вот и вся моя религия, южанин. Она не требует ни храмов, ни десятины. Только постоянного беспокойства за свою жизнь.

Я отвернулся, не дожидаясь их реакции, и сделал шаг назад, вновь растворяясь в спасительной, привычной темноте у входа в пещеру. За моей спиной никто не произнес ни слова. Только Харгрим как-то судорожно прокашлялся, а Крэг подбросил в огонь еще одну высохшую ветку.

Шторм снаружи продолжал реветь, пожирая мир, и в его вое мне послышался холодный шепот Эре-Нергала.