В Кожевенном ряду, в прокуренных притонах, где пахнет дешевым маковым отваром и кислой мочой, старые мастера гильдии любят повторять одну затертую истину. Они говорят, что любое дело делится на две части: путь до двери и работа за ней. Дорога может быть усеяна трупами, стражниками, предательствами и грязью, но всё это — лишь прелюдия. Настоящая игра, та самая партия со Смертью в кости, начинается только тогда, когда твои пальцы касаются холодного металла чужого замка.

Мы пережили прелюдию. Но плата за то, чтобы просто подойти к порогу, оказалась такова, что впору было спятить.

Вечер на Пепельных Равнинах не наступал. Здесь просто сгущалась мгла. Серая, удушливая дымка, висевшая над хрустящим морем переплавленных костей, начала медленно наливаться цветом старой гематомы. Воздух стремительно остывал, вымораживая влагу из легких. Сапфировое море по правую руку от нас — эта пугающе безмятежная чаша ядовито-синей воды — потемнело, превратившись в монолитный слиток отравленного стекла. На нем по-прежнему не было ни единой волны. Контраст между мертвой, осыпающейся под сапогами сушей и абсолютно неподвижной водой вызывал тошнотворное головокружение.

Мы не стали разбивать лагерь. Какой к демонам лагерь в открытом поле, где нет ни камня, ни куста, а земля соткана из праха сожженных заживо поколений? Мы просто рухнули в неглубокую, выдутую ветром ложбину. Никакого огня. Даже одна искра здесь стала бы пылающим маяком для всего, что бродит во тьме вокруг Эре-Нергала. Мы сидели во мраке, кутаясь в изодранные, пропахшие слизью амфибий плащи, и сливались с окружающей нас серостью.

Слева от меня, подтянув колени к изуродованной груди, тяжело дышал Крэг. Во сне его непроходимая стойкость сдавала, и каждый вдох бугая сопровождался тяжелым, свистящим хрипом. Погнутая кираса скрежетала, словно внутри великана ломались сухие доски. Лира сидела неподалеку, обхватив себя тонкими руками. Девчонка не спала. Она смотрела прямо перед собой ничего не выражающим взглядом, мерно покачиваясь из стороны в сторону. Лишенная посоха и потерявшая веру в свои силы, она пыталась сжаться до размеров пылинки, искренне надеясь, что этот мертвый мир забудет о ее существовании.

Из темноты доносился ритмичный, монотонный звук: вжик-вжик, вжик-вжик. Это Харгрим остервенело водил точильным камнем по лезвию запасного тесака. Гном делал это не ради остроты стали. Он цеплялся за этот звук, за привычное и понятное действие, выстраивая из него хлипкий барьер между своим рассудком и давящей, абсолютной тишиной пустоши.

А чуть поодаль, сливаясь с надвигающейся ночью так совершенно, что я скорее угадывал его присутствие, застыл Молчун. Он не ел, не отдыхал и, казалось, вообще не моргал, неподвижно глядя на восток. Пастух, следящий за тем, чтобы отара вовремя дошла до скотобойни.

Сухой хруст слюды вывел меня из оцепенения. Кто-то медленно, тяжело волоча ноги, спускался в нашу ложбину.

Это был Даррен. Бывший командир, чья воля сломалась где-то там, между козлоногим демоном и курганом бледной плоти, сожравшей Лориса. Он осел на пепел рядом со мной. От него пахло прокисшим потом, старой кровью и той глубокой, разъедающей обреченностью, которая бывает у приговоренных в ночь перед эшафотом.

Я не повернул головы. Мои пальцы методично втирали остатки масла в спусковой механизм арбалета, вычищая забившуюся костную пыль. Инструмент должен работать. Инструмент не имеет права на отчаяние.

Даррен долго молчал. Он смотрел туда же, куда и Молчун. На восток.

Туда, где на линии горизонта, вспарывая фиолетовое небо гнилыми, черными клыками, возвышался Эре-Нергал.

— Ты видел демонов, Марек, — голос Даррена шелестел, как сухой песок. Он больше не отдавал приказов. Он исповедовался пустоте. — Ты видел, как эта козлоногая тварь разрывала сталь, будто мокрую бумагу. А теперь посмотри туда.

Он поднял дрожащую руку, указывая на черные шпили.

— Там лежат тысячелетия. Там двери, которых рука живого человека не касалась со времен Падения. Там ловушки, которые питаются не плотью, а душами живых. И в центре всего этого сидит Тот-Кто-Во-Тьме.

Даррен медленно повернул ко мне лицо. В его тусклых глазах покачивалось отчаяние человека, осознавшего, что он пришел с тупым ножом на перестрелку требушетов.

— Твои отмычки… — он надрывно, болезненно усмехнулся. — Это просто куски железа. Твой арбалет — деревяшка. Твоя хваленая ловкость — лишь работа мышц. Как ты собираешься вскрыть это? Как можно украсть что-то у вечности? Мы же просто пыль, летящая в пасть чудовищу.

Его паника была заразной. Она липкой паутиной тянулась ко мне, пытаясь опутать разум, заставить опустить руки и признать собственное ничтожество перед лицом хтонического зла.

Я закончил протирать арбалет. Смачно, с сухим металлическим лязгом щелкнул предохранителем, проверяя жесткость хода. И лишь затем повернулся к наемнику. Мое лицо оставалось неподвижным. Во взгляде не было ни сочувствия, ни страха.

— Ты смотришь на это как на проклятие, Даррен. Как на ожившую легенду древних времен и непобедимых богов, — мой голос звучал ровно, не нарушая шепота пепельного ветра. — И именно эта ошибка убила Лориса. Именно она сейчас выедает тебя изнутри.

Я поднял руку. Между моих пальцев тускло блеснул тонкий, изогнутый щуп из закаленной стали.

— Для умелого вора нет разницы между сундуком ожиревшего барона в Кожевенном ряду и проклятым городом Жемчужных Королей. Разница лишь в масштабах декораций. И то, и другое создавалось с одной целью: чтобы никто чужой не вошел. И то, и другое строили те, кто считал себя умнее, хитрее и сильнее остального мира. Барон ставит стальные сувальды. Некромант возводит барьеры из душ и стягивает демонов.

Я выдержал паузу. В этой мертвой, вымороженной пустоши слова падали тяжело, словно камни на дно пересохшего колодца. Я давал Даррену время их переварить.

— Вся их хваленая древняя магия, Даррен, — это просто усложненная механика. Да, пружины в ней выкованы из чужих душ, а вместо смазки залита кровь, но суть не меняется. Любой зодчий, даже если он мнит себя творцом миров, страдает одной болезнью. Гордыней. Он всегда оставляет черный ход. Для себя. Не существует монолитов без трещин. Любая ловушка, способная выжечь целую армию, обязана иметь слепую зону, иначе она переварила бы своего создателя в первый же день.

Я чуть шевельнул пальцами, и отмычка мягко, без малейшего звука скользнула в скрытый паз на моем наруче.

— Тот-Кто-Во-Тьме может называть себя богом этого некрополя. Но он заперт в каменном мешке, который чертили инженеры. А любой чертеж — это уязвимость. Мои железки не полезут в драку с его демонами. Они нащупают единственную гнилую нить в этом гобелене, потянут за нее, и эта тысячелетняя душегубка даже не сообразит, как у нее вытащили самое ценное прямо из-под носа.

Бывший командир смотрел на меня, тяжело приоткрыв потрескавшиеся губы. Он отчаянно искал в моих глазах бред сумасшедшего. Но находил только цинизм профессионала, для которого не существует непостижимых чудес — лишь сложные замки, к которым пока не подобрали правильный щуп.

Я медленно поднялся. Стряхнул с кожаного плаща серый костный прах — он осыпался вниз, возвращаясь к своим безымянным хозяевам.

Затем повернулся лицом к востоку.

Ветер равнин рванул полы плаща. Там, на горизонте, вращалась свинцовая воронка над Эре-Нергалом. Его черные шпили вспарывали лиловое небо, напоминая клыки захлопнувшегося капкана. Оттуда, сквозь лиги пепла, тянуло таким первобытным, замогильным холодом, что у нормального человека заледенела бы сама душа.

Но в моей давно не осталось ничего, кроме желания выжить и профессиональной жадности.

Мои губы сами собой растянулись в кривой, хищной полуулыбке. Я смотрел не на обитель древнего зла. Я смотрел на самую сложную, смертоносную и прекрасную работу в своей жизни.

— Мы найдем нужный нажим, — произнес я очень тихо, зная, что сухой ветер унесет эти слова прямо к черным вратам. — Спите. Завтра мы идем грабить саму Смерть.

* * *

Он сжимал когтями, похожими на изогнутые алебарды, край усеченной вершины Дворца Слез. Столетиями он был лишь продолжением этого черного, поглощающего свет камня — немым стражем, чьи глаза видели, как рассыпаются в пыль королевства людей и гниют эльфийские леса. Для него время измерялось не часами, а эпохами, в течение которых Эре-Нергал неспешно переваривал неосторожных глупцов, осмелившихся шагнуть за его врата.

Сквозь стелющиеся под ним свинцовые тучи его мертвый, лишенный зрачков взгляд скользнул далеко на запад. Туда, где начинались Пепельные Равнины.

Там, на самом краю колоссального мертвого моря из переплавленных костей, двигались крошечные, едва различимые точки. Шесть жалких искр теплой жизни, упорно ползущих сквозь прах и пепел навстречу своей неизбежной гибели. Он не чувствовал к ним ни ненависти, ни злобы. Лишь бесконечное презрение хищника к копошащимся насекомым. Они были такими же, как и все прочие до них. Измученные, истекающие кровью, ослепленные собственной гордыней и жаждой наживы. Очередная порция свежего мяса для вечно голодных нижних ярусов. Они даже не дойдут до первого кольца зиккуратов — их разорвут хранящие туман безмолвные легионы нежити.

В предвкушении скорой трапезы он издал низкий, клекочущий звук, похожий на крик стервятника.

Но звук этот так и застрял в его иссохшей гортани.

Что-то заставило исполинский зиккурат под его лапами едва заметно, мучительно содрогнуться. Мертвый взор стража метнулся вниз, прямо к циклопическим Черным Вратам, открывающим пасть Эре-Нергала.

Они уже были здесь.

Кто-то шел прямо по ониксовой аллее, ведущей в город. Одинокая фигура, закутанная в плотные, не поглощающие, а словно излучающие саму тьму одежды. Фигура шагала не таясь, не прижимаясь к теням, как это делают трусливые воры. Она шла по Городу Мертвых с пугающей, властной небрежностью истинного хозяина, вернувшегося в свои владения.

Но не этот визитер заставил древнего наблюдателя отшатнуться от края крыши. Ужас, давно забытый, первобытный ужас, зародившийся еще до того, как этот мир обрел форму, всколыхнулся в мертвой груди стража при виде тех, кто составлял свиту незваного гостя.

Рядом с ним, искажая пространство, двигались Они.

По черным плитам аллеи с оглушительным, ритмичным стуком били раздвоенные копыта, оставляя в древнем камне глубокие, дымящиеся борозды. Козлоногие исполины, покрытые багровым хитином и косматой шерстью. Твари, рожденные не из плоти и крови, а из чистого, первородного хаоса Бездны. Их пасти скалились, их желтые, лишенные зрачков глаза с любопытством разглядывали мертвые шпили некрополя. Они были старше Эре-Нергала. Они были старше самого проклятия, пожравшего этот город. И сейчас они пришли сюда не для того, чтобы умереть или поклониться Тому-Кто-Во-Тьме. Но тогда зачем они явились?

Внезапно один из козлоногих замер. Его чудовищная морда медленно запрокинулась, устремив взгляд невероятно высоко вверх — сквозь лиги клубящегося тумана и теней, прямо на усеченную вершину Дворца Слез. Желтые, горящие адским пламенем глаза безошибочно встретились с мертвым взором наблюдателя. Расстояние для этого существа не имело никакого значения. Тварь растянула пасть в жуткой, понимающей усмешке, обнажив ряды загнутых внутрь клыков.

Наблюдатель издал сдавленный, жалкий клекот. Он зашипел, судорожно вжимаясь всем телом в холодный камень, и отполз назад, пытаясь стать невидимым, несуществующим перед лицом этой подавляющей мощи.

— Ххх-шшшш-сссс…

Его когти с хрустом крошили обсидиан, пытаясь найти точку опоры, пока разум захлестывала паника. Из его глотки вырвался поток невнятных, захлебывающихся проклятий на давно мертвом языке.