«Людишки меряют вечность сроком жизни своих нелепых империй. Эльфы верят, что вечность шелестит в листве их лесов. Мы же, дети Наковальни, меряем ее износом титановых резцов и тоннами выбранной породы. Чтобы повернуть вспять подземное море, нам потребовалось триста лет, четыре поколения инженеров и кровь десяти тысяч проходчиков, чьи легкие окаменели от пыли. Гора не сдается перед магией или молитвой. Гора поддается лишь твердой руке и несгибаемому упорству рудокопа».

— Высечено на центральной стеле Зала Памяти клана Железной Кирки, Глубинные Чертоги

Зев Ущелья Слепого Короля проглотил нас целиком, не подавившись.

Переход от тусклого, серого света предгорий к едва ли не полной черноте был настолько резким, что на мгновение мне показалось, будто кто-то просто набросил мне на голову мешок из толстой просмоленной парусины. В Кожевенном ряду, даже в самые безлунные ночи, когда город заволакивает густым смогом от кузен, тьма никогда не бывает полной. Там всегда есть отсветы далеких факелов, бледное сияние магических сфер над особняками Верхнего Города, тусклые квадраты чужих окон или, на худой конец, серебристая кромка света, пробивающаяся из-под дверей борделей. Городская тьма — это союзник. Она дышит, она прячет, она дает пространство для движения.

Тьма в Ущелье Слепого Короля была другой. Она давила на плечи пудовым грузом, забивалась в ноздри вместе с запахом застоявшейся вековой пыли. Это был мрак мертвой гробницы, который веками скапливался на дне скального разлома, загустев до состояния ледяного киселя. Я машинально моргнул раз, другой, пытаясь заставить глаза привыкнуть, выцепить хотя бы силуэты едущих впереди, но мир просто перестал существовать. Опустив руку, я не увидел собственных пальцев.

Воздух здесь стал неподвижным и стылым. Штормовой ветер, еще недавно рвавший наши плащи на подступах к горам, разбился об отвесные скалы и остался где-то там, наверху. Зато звуки в этом каменном мешке обрели пугающую четкость. Густое, влажное дыхание лошадей, лязг стремян, хруст сланца под подковами — каждый шорох многократно отражался от невидимых стен, создавая иллюзию, что мы идем сквозь толпу невидимых наблюдателей.

— Осторожнее, — хриплый голос Даррена, раздавшийся откуда-то спереди, ударил по ушам. — Держитесь плотнее. Лошадей вести на поводу.

Я спешился, наощупь перехватив скользкие от влаги поводья своего мерина. Животное нервно всхрапнуло, толкнув меня теплой мордой в плечо. Лошади чуяли то, чего не видели мы. Запах тех, кто прошел здесь до нас, запах той бойни на тракте — всё это въелось в камни. Слева от меня раздался сдавленный всхлип, а затем звук скользящего по камням копыта. Пегая кобыла Лиры споткнулась. Девочка тихо вскрикнула, и в следующее мгновение я почувствовал кожей лица легкое покалывание — верный, заставляющий волоски вставать дыбом признак того, что воздух начал насыщаться магией. Во мраке, прямо по курсу, начало разгораться слабое, болезненно-голубоватое сияние. Свет сочился прямо из расщепленного дерева на конце посоха Лиры. Сырая, нестабильная магия, не сдерживаемая фокусирующим кристаллом, с шипением струилась по пальцам волшебницы, оставляя на бледной коже светящиеся, искрящиеся ожоги.

— Я… я не могу, — дрожащим, сорванным голосом зашептала Лира, задыхаясь от боли и страха. Сияние выхватило из темноты ее перепачканное грязью лицо с огромными, полными паники глазами. Она судорожно цеплялась за луку седла. — Мы же ослепли… Лошадь переломает ноги… Я только немного подсвечу под копыта, самую малость, клянусь Светом Теоса…

— Погаси эту дрянь! Немедленно!

Рев Даррена эхом хлестнул по ущелью, многократно усиленный камнем. Я услышал тяжелые шаги командира. Он вынырнул из мрака, грубо схватил девчонку за запястье и с силой рванул вниз.

— Выключи это, дура малолетняя, пока я не отрубил тебе руку вместе с твоей сломанной палкой! — прошипел наемник, и в его голосе звенела неприкрытая ярость человека, который до одури боится того, что может скрываться за границей света.

— Но так нельзя идти! — по щекам Лиры покатились слезы, в мерцающем, нестабильном отсвете я видел, как трясутся ее губы. — Здесь в трех метрах пропасть, я слышу, как внизу шумит вода! Пожалуйста, Даррен…

Дикое голубоватое пламя на расщепленном посохе мигнуло, готовое разгореться еще ярче, неконтролируемо вытягивая силы из впавшей в панику хозяйки. Даррен грязно выругался, его свободная рука потянулась к поясу. Ситуация стремительно выходила из-под контроля. Истерика в нашем ремесле убивает вернее ядовитой стрелы. Я бесшумно сделал два шага вперед, оказавшись рядом с ними. Моя ладонь в тонкой кожаной перчатке легла поверх дрожащих пальцев Лиры. Я сжал ее руку так сильно, что суставы хрустнули, насильно обрывая поток энергии. Магические искры больно ужалили меня сквозь кожу, но сияние тут же захлебнулось. Тьма мгновенно вернулась, обрушившись на нас удушливым бархатом.

— Оставь ее, Даррен, — спокойно произнес я. — Иди вперед. Я ей объясню.

Командир тяжело выдохнул во мраке, отпуская руку волшебницы.

— Если она еще раз зажжет этот чертов маяк, Марек, я сброшу ее в пропасть сам, — бросил он и растворился в темноте, направляясь к голове колонны.

Я остался стоять рядом с Лирой. Девочка прерывисто дышала, баюкая обожженную руку, ее плечи ходили ходуном.

— Слушай меня внимательно, пташка, — мой голос был тихим, ровным, почти убаюкивающим, но в нем не было ни капли сочувствия. Я говорил так, как опытный катала объясняет правила игры идиоту, только что проигравшему в кости свою жизнь. — Ты думаешь, тьма — твой враг. Ты думаешь, что если ты не видишь опасности, то свет тебя спасет. Это философия сытых городских увальней, которые спят за высокими стенами с вооруженной стражей.

Я отпустил ее посох, но перехватил девчонку за плечо, чтобы она не вздумала снова творить глупости.

— В Кожевенном ряду есть негласное правило, — продолжил я, шагая рядом с ней во мраке и ведя своего мерина за повод. — Если ты идешь ночью по чужой территории и зажигаешь фонарь, ты не разгоняешь тьму. Ты просто вешаешь себе на грудь мишень и кричишь: «Я здесь. У меня есть деньги, и я достаточно туп, чтобы стать вашей добычей». Свет не защищает. Свет ослепляет тебя и показывает тебя тем, кто привык ко мраку.

Лира всхлипнула, споткнувшись о невидимый камень. Я рывком удержал ее на ногах, не давая упасть в грязь.

— А здесь, — я обвел свободной рукой абсолютную черноту ущелья, — здесь всё в тысячу раз хуже. Мы на территории тварей, которые не видели солнца с тех времен, когда твои хваленые короли еще пешком под стол ходили. У них нет глаз, Лира. Им не нужен свет, чтобы охотиться. Но они чувствуют тепло. Они чувствуют колебания сырой магии, которую ты только что выпускала из сломанного посоха, как акулы восточных морей чуют каплю крови за многие мили. Твой маленький болезненный светляк для местных обитателей — это звон обеденного колокола. Ты не дорогу нам собиралась осветить. Ты собиралась накрыть щедрый стол для тех, кто разорвал тот отряд наемников на красивые ровные куски.

Волшебница судорожно сглотнула. Ее дрожь стала мелкой, лихорадочной. Разум и страх перед неминуемой смертью наконец-то взяли верх над инстинктом тянуться к свету.

— Но как же мы пройдем? — прошептала она в пустоту, шмыгая носом. — Я не вижу даже ушей своей лошади… Мы же просто упадем…

— Мы доверимся тому, кто видит, — усмехнулся я, вслушиваясь в звуки впереди. — Слепота — великий уравнитель, девочка. Прими ее. Слушай, как стучат подковы тех, кто идет впереди. Держись за стену. И молись своему Теосу, чтобы наш южный павлин не решил завести нас в пропасть просто ради забавы.

Далеко впереди, у самой головы нашей растянувшейся колонны, раздался голос Лориса. В этом мертвом, звенящем эхом пространстве он звучал неожиданно четко.

— Левее, Даррен, — брезгливо, с легкой долей привычного высокомерия командовал южанин. — Если ты сделаешь еще два шага прямо, твоя дорогая столичная задница познакомится с дном этого ущелья. Тропа сужается до ширины телеги. Прижмитесь к скале. И передайте этому вонючему недоразумению на тяжеловозе, чтобы он перестал звенеть своими пороховыми трубками. У меня от этого шума мигрень.

— Засунь свою мигрень себе в… — предсказуемо взорвался из темноты Харгрим, но тут же осекся, когда лошадь под ним поскользнулась с громким скрежетом. Гном издал невнятный, сдавленный писк и мертвой хваткой вцепился в седло.

Я криво улыбнулся, скользя кончиками пальцев по влажной стене. В любом другом месте я бы предпочел перерезать Лорису глотку, пока он спит, и забрать его изящные парные кинжалы в ножнах из кожи ската. Его напыщенность и манера общения раздражали меня так же сильно, как зуд под заживающим струпом. Но здесь, в утробе Змеиного Хребта, этот разряженный выродок был нашим единственным билетом в один конец.

Южные города всегда славились своими алхимическими школами и тягой к извращенным мутациям ради эстетики и превосходства в дуэлях. Я не знал, капали ли Лорису в глаза с самого детства эликсиры из вытяжки пещерных саламандр, или в его родословной затесалась парочка ночных эльфов-отступников, но факт оставался фактом: в абсолютной темноте он видел так же ясно, как я — днем на рыночной площади. И сейчас он отрабатывал каждый золотой дукат из своего несомненно гигантского гонорара.

Мы тащились вперед, шаг за шагом, словно слепые черви, прогрызающие путь в теле окаменевшего исполина. Камень под ногами был влажным и склизким. Я снял перчатку с правой руки и постоянно скользил голыми пальцами по неровной стене ущелья справа от себя. Это было единственное, что связывало меня с реальностью. Холодный, мокрый базальт, покрытый мерзкой, желеобразной пленкой пещерного лишайника. Слева была лишь пустота. Оттуда, из чернильной бездны, доносился глухой, злой рокот подземной реки. По звуку я мог определить, что до ледяной воды не меньше полусотни метров свободного падения.

— Осторожно, — голос Лориса снова вырвался из темноты, на этот раз без обычных насмешек. — Рельеф меняется. Ступени. Широкие, но разбитые. Кто-то очень большой и очень тяжелый ходил здесь совсем недавно. Камни раскрошены в пыль.

Я инстинктивно напрягся. Моя левая рука скользнула к бедру, проверяя, легко ли выходит из тисовых ножен короткий гномий меч. Следы, которые мы видели на тракте у входа в ущелье, вновь всплыли в памяти. Раздвоенные копыта, способные прорезать древний имперский камень так глубоко. Козлоногие.

— Кровь? — коротко и глухо спросил из мрака Даррен.

— Нет, — отозвался южанин. — Только каменная крошка и глубокие царапины на стене. Держите лошадей крепче. Спуск будет крутым.

Мы начали спускаться, скользя по изуродованным ступеням. Температура падала с каждым шагом, влажность росла, оседая на лице ледяной испариной. В какой-то момент мне показалось, что я слышу за гулом реки нечто иное. Едва уловимый, повторяющийся шелест. Словно кто-то огромный медленно терся сухой, жесткой кожей о камни где-то далеко впереди, во мраке. Я остановился, замерев и задержав дыхание. Мой мерин тоже замер, его уши нервно дернулись, животное тихо всхрапнуло.

Ничего. Только звук падающей капли воды, отдающийся гулким эхом, да тяжелое сопение Крэга, который шагал впереди меня, неся на плече свою чудовищную секиру.

«Паранойя — это отлично, Марек, — мысленно одернул я себя, заставляя сделать следующий шаг в никуда. — Но не позволяй ей рисовать демонов там, где есть только сквозняки».

Я сделал еще один шаг во мрак, когда гул изменился. Привычный, далекий рев подземной реки на дне ущелья, который сопровождал нас все это время, вдруг потерял свое постоянство. Он начал дробиться, расслаиваться, перерастая в низкую, утробную вибрацию. Эта дрожь передавалась через камень. Стена, за которую я держался, начала едва заметно подрагивать, словно мы находились внутри гигантской, просыпающейся от векового сна твари, чье каменное сердце вдруг забилось быстрее.

— Лорис… — негромко, но с нажимом окликнул Даррен из темноты. — Что впереди?

— Ничего, — голос южанина, впервые за все время нашего пути, прозвучал неуверенно. Наигранная спесь слетела с него, как шелуха. — Тропа свободна. Но я… я не понимаю. Река внизу. Она меняет цвет. Она словно вскипает.

Вибрация усилилась, перерастая в нарастающий, оглушающий рокот. Мой мерин внезапно дернул головой, едва не вырвав поводья из моих рук. Животное захрапело, отчаянно пятясь назад, его копыта с лязгом заскользили по мокрому камню. Слева донесся панический визг пегой кобылы Лиры и глухой стук — видимо, девчонка все-таки не удержалась в седле.

— Держать лошадей! — рявкнул я, бросаясь к морде своего мерина и повисая на поводьях всем весом. — К стене! Все жмитесь к скале!

Я едва успел выкрикнуть эти слова, когда прямо на нас обрушился громовой рев стихии, закованной в камень. Вода ударила не стеной — в узком пространстве ступенчатого тракта она вырвалась из темноты, как кипящая черная лавина. Ледяной поток с размаху врезался мне в ноги, едва не сбив, и с шипением закрутился вокруг сапог. Температура воды была такой, что мне на мгновение показалось, будто кожу с икр сдирают железными щипцами. Поток стремительно прибывал, бурля и пенясь во мраке. За несколько ударов сердца вода поднялась мне до колен.

— Держите лошадей! — прокричал во тьме Даррен, перекрывая гул водоворота. — Если животное упадет, оно сломает ноги, и вам придется идти пешком!

Справа от меня раздался утробный рык. Бугай, оказавшийся по колено в ледяной жиже, даже не пошатнулся. Я слышал, как он с силой вбил древко своей секиры в щель между плитами, создавая точку опоры, и навалился всем весом на бьющегося в истерике жеребца, успокаивая его грубой силой.

Течение было свирепым. Оно тянуло, дергало за сапоги, пытаясь оторвать нас от спасительной стены и утащить в невидимую пропасть слева. Я вцепился в выступ скалы левой рукой, правой намертво удерживая брыкающегося мерина. В голове билась только одна мысль: если уровень поднимется еще на ладонь, нас просто смоет, как мусор с городских улиц после весеннего ливня. Но вода не поднялась. Достигнув критической отметки, поток стабилизировался. Он продолжал с яростью нестись по дороге, но теперь его мощь была равномерной, уходя куда-то во тьму за нашими спинами. Гул постепенно начал стихать, превращаясь в ровное, угрожающее шипение.

Из темноты донесся звук отплевывающегося человека, за которым последовала многоэтажная, витиеватая ругань на гномьем языке. В ней упоминались чьи-то матери, ржавые кирки, совокупление с базальтом и общие умственные способности всех присутствующих.

— Харгрим! — крикнул Бран, тяжело дыша. Горец, судя по звукам, стоял чуть ниже по ступеням и принял на себя немалый удар. — Ты жив там, бородатый ублюдок? Какого демона это было? Дождь наверху прорвал какую-то плотину?

— Плотину⁈ — взревел гном из мрака, и в его голосе смешались ярость переохлажденного тела и оскорбленная гордость мастера. — Ты, тупоголовый кусок мерзлого мяса, думаешь, дождевая вода может сорваться с такой силой в закрытом ущелье⁈ Я сейчас отхаркал воду, которая на вкус старше, чем весь твой дикий род!

Послышался громкий всплеск — видимо, Харгрим с размаху ударил кулаком по воде.

— Это не природа, идиоты! — голос гнома эхом отлетал от стен, перекрывая шум потока. — Клянусь Первой Наковальней, я слышал об этом в залах Подкаменья, но думал, что это всего лишь сказки старых инженеров! Это «Слезы Глубинной Матери»!

— Чего? — непонимающе пробасил Крэг.

— Механизм, безмозглый ты тролль! Исполинский гидротехнический механизм! — Харгрим говорил с таким благоговением, что даже стук его зубов от холода отошел на второй план. — Вы, людишки, думаете, что Змеиный Хребет и этот ваш трак — это просто дорога к морю. Вы смотрите на эти плиты и видите камень. А это не дорога. Это тюрьма! Вся эта гора — один огромный сливной клапан!

Я стоял по колено в ледяной воде, чувствуя, как немеют пальцы на ногах, и слушал гнома с нарастающим чувством оцепенения, которое не имело ничего общего с температурой потока.

— Когда на Востоке, в Эре-Нергале, началась эта черная дрянь с мертвецами, наши предки не стали строить крепости, как ваши никчемные короли, — продолжал вещать Харгрим, его голос дрожал от восторга и холода. — Они выдолбили сердце этой горы. Они отвели русла пяти подземных рек в гигантские резервуары под пиками. Там стоят помпы размером с ваши дворцы и соборы! Когда глубинные руны чуют, что порча с Востока пытается проползти по дну ущелья в наши земли, механизм сбрасывает шлюзы. «Слезы Глубинной Матери» смывают всё. Всю эту нежить, всю заразу. Эта вода сбрасывает их прямо в бездонные каверны к магме. Это очистительная клизма для целого континента!

— И она сработала сейчас… — тихо, почти неслышно прошептала Лира. — Значит… что-то темное шло здесь. И гора попыталась это смыть.

Я — вор. Мой мир — это тонкая работа и узкий фокус. Для меня ловушка — это натянутая над полом струна, которая высвобождает отравленную иглу из подлокотника кресла. Ловушка — это фальшивая ступенька, под которой скрывается яма с кольями. Я привык мыслить категориями замков, пружин и человеческой жадности. Но стоя здесь, в кромешной тьме, чувствуя, как древний механизм перемалывает тысячи тонн ледяной воды, я вдруг осознал масштаб. Кто в здравом уме будет использовать горный хребет как наковальню, а подземное море — как молот? С кем или с чем нужно было вести войну, чтобы ради защиты пришлось превратить целую горную цепь в исполинскую ловушку? Гномы не тратят ресурсы просто так. Они прагматики. Если они построили «Слезы Глубинной Матери», значит, то, что лезло с Востока, не брала ни сталь, ни огонь.

И мы, кучка наемников, убийц и один вор, идем прямо туда. В самое сердце гнойника, от которого древние расы отгораживались горами и водопадами.

— Вода уходит, — хрипло констатировал Даррен.

И правда. Уровень потока начал стремительно падать. Ледяная хватка на моих сапогах ослабла, вода с бульканьем и шипением утекала сквозь щели в кладке, возвращаясь в свои глубинные резервуары, оставляя после себя лишь мокрый камень, покрытый слоем мерзкого ила.

— Двигаемся, — голос командира прозвучал жестко, не терпя возражений. — Лорис, веди. Харгрим, молись своей Наковальне, чтобы эта ваша Матерь не решила поплакать еще раз, пока мы не выйдем из ущелья.

Вода уходила с неохотным, чавкающим звуком, словно допивающий свою порцию пьяница, высасывающий последние капли эля со дна кружки. Мы сделали первый шаг в эту вязкую, холодную жижу. Затем второй. Тишина ущелья, нарушаемая лишь плеском наших шагов и нервным всхрапыванием животных, казалась теперь не пустой, а натянутой, как струна арбалета перед выстрелом.

И вдруг мрак был разорван тошнотворным звуком. Он напоминал треск толстой, сухой ветви, на которую со всего размаху наступил закованный в латы рыцарь. Только ветка была живой костью. Хруст эхом отскочил от невидимых стен, и в ту же долю секунды тьму прорезал истошный, почти человеческий, захлебывающийся визг. Жеребец Лориса, оступившись в невидимую под слоем мутной воды расщелину, сломал переднюю ногу так, что кость прорвала шкуру. Животное рухнуло в грязь, забив здоровыми копытами по камням, высекая редкие искры, и закричало так, что у меня заложило уши.

В узком пространстве тракта мгновенно вспыхнула паника. Мой мерин рванулся в сторону с такой силой, что едва не вывихнул мне плечо. Сзади грязно выругался Бран, пытаясь удержать своего скакуна, снова закричала Лира. Огромный конь Крэга заржал в ответ на визг раненого сородича. Эхо усилило этот хаос десятикратно, превратив его в оглушительную какофонию звуков.

— Какого демона⁈ Моя лошадь! — истерично завопил Лорис, которого, судя по всплеску, сбросило в ледяную воду. — Поднимите ее! Она стоит больше, чем вы все!

Моя рука уже скользнула к наручу, пальцы легли на рукоять метательного ножа, но я даже не успел оценить обстановку. Даррен оказался быстрее. Намного быстрее.

В нашем деле есть люди, которые долго думают, оценивают риски, спорят с совестью. А есть те, кто просто делает то, что необходимо для выживания. Даррен был из вторых. Я услышал резкий всплеск — командир спрыгнул со своего коня прямо в бурлящую вокруг ног жижу. Затем раздался мягкий шелест извлекаемой из ножен стали. Даррен не стал успокаивать ни животное, ни впавшего в истерику южанина. Во мраке я услышал влажный, тяжелый звук удара — колено наемника с размаху прижало голову бьющегося жеребца к камням. А в следующую секунду короткий, свистящий взмах клинка оборвал крик. Широкое лезвие Даррена от уха до уха вскрыло горло лошади, перерубая артерии и дыхательное горло одним безжалостным, выверенным движением.

Визг захлебнулся, сменившись жутким, булькающим звуком. Из перерезанной глотки животного под огромным давлением ударил фонтан густой, горячей крови. Я почувствовал этот запах мгновенно. Сладковатый, железистый, густой медный смрад крови, смешивающийся с ледяной водой. Пар от горячей плоти ударил в ноздри, заставив мой желудок сжаться.

Животное дернулось в последний раз, затихло, и по ущелью разнеслось лишь тяжелое дыхание Даррена и журчание крови, вытекающей в лужи под нашими ногами.

— Ты… ты сошел с ума! — голос Лориса сорвался на фальцет. Я почти физически ощущал, как южанин тянется к своим кинжалам во мраке. — Ты зарезал моего скакуна! Породистого темелузца! Я убью тебя, ублюдок…

— Заткнись, — прошипел Даррен, и в его тоне было столько угрозы, что Лорис подавился собственными словами. Я слышал, как командир вытирает окровавленный клинок о попону мертвой лошади. — Ты хотел, чтобы эта скотина своим визгом созвала сюда каждую тварь в радиусе пяти лиг? Она была не жилец. Скажи спасибо, что я не перерезал горло тебе за то, что ты не смотрел под ноги.

— Он прав, южанин, — хрипло бросил Бран из темноты, изо всех сил натягивая поводья своей фыркающей лошади. — Успокойте своих зверей! Держите им морды!

Пока остальные, ругаясь вполголоса, боролись с охваченными первобытным ужасом животными, пытаясь заставить их замолчать, я стоял неподвижно. Мой мерин дрожал крупной дрожью, но я прижал его морду к своей груди, поглаживая по шее. Мой разум, приученный фиксировать любую аномалию, цеплялся за детали. Лорис сказал, что лошадь оступилась. Но мы шли по ровному, хоть и ступенчатому тракту, вымощенному имперскими плитами. Здесь не должно быть расщелин такой ширины, чтобы туда провалилось конское копыто.

Переложив поводья в левую руку, я опустился на одно колено прямо в ледяную воду, смешанную с конской кровью. Холод обжег сквозь штаны, но я не обратил на это внимания. Глаза часто лгут, особенно когда их нет. А вот пальцы не лгут никогда. Я погрузил правую руку в воду, нащупывая каменную плиту в том месте, где секундой ранее билась лошадь Лориса. Мои подушечки пальцев, способные почувствовать разницу между фальшивой монетой и настоящей по глубине чеканки, заскользили по склизкому камню.

Вот край плиты. Ровный. А вот…

Я замер. Дыхание перехватило.

На поверхности древнего камня зияла впадина. Но это была не трещина от времени и не скол от упавшего валуна. Края раны на камне были острыми, свежими, еще не сглаженными водой. Я опустил пальцы глубже. Это был след. Невероятно глубокий, продавленный с чудовищной, неестественной силой прямо в твердую породу. Четыре четкие борозды, сходящиеся к центру. Два глубоких, симметричных скола впереди.

Раздвоенное копыто.

И оно было не одно. Я нащупал рядом еще один такой же след, чуть меньшего размера, но такой же сокрушительной глубины. Камень здесь не просто крошился — его прорезали, как подтаявшее масло.

По спине поползли мурашки. Харгрим сказал, что «Слезы Матери» смывают порчу. Ловушка сработала. Вода прошла здесь совсем недавно. Но эти сколы… они не забиты илом. У них острые края. Значит, вода не смыла их создателей. Вода их вообще не волнует. Козлоногие, демоны бездны, как бы их не называл тот немой ублюдок, они прошли здесь уже после прилива. Или они настолько массивны, что поток просто обтек их стороной.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, выпрямился. Моя рука скользнула под плащу, машинально проверяя, на месте ли арбалет.

Мы в самом сердце каменного колодца. Тьма вокруг нас абсолютна. А прямо у наших ног в ледяную воду вылилось ведро горячей, свежей конской крови, чей медный смрад сейчас разносится по ущелью быстрее любой стрелы.

— Даррен… — мой голос прозвучал неестественно тихо. Я не хотел кричать. Я боялся кричать. — Бросайте мертвую лошадь. Оставьте ее здесь. Нам нужно уходить. Немедленно.

— Что там, Марек? — командир уловил перемену в моем тоне. Наемники всегда чуют чужой страх.

— Они здесь, — я медленно вытащил короткий меч из ножен. Лезвие из гномьей стали с тихим, зловещим шипением покинуло тисовые ножны. — Следы на камне. Свежие.

Возникшая тишина была страшнее любого шума. Ругань Лориса застряла у него в горле. Харгрим перестал лязгать зубами. Лошади, словно подчиняясь какому-то древнему инстинкту, разом затихли, перестав даже фыркать. Их дрожь передалась мне через поводья.