Два дня я провел в лесу, тренируясь до изнеможения.

Вставал на рассвете, когда солнце только золотило верхушки деревьев, и заканчивал, когда темнота становилась непроглядной, а руки переставали слушаться. Вирр не отходил: сидел рядом, следил. Иногда уходил на охоту, возвращался, снова садился.

Я отрабатывал контроль.

Зажечь огонь на ладони — мгновенно, без задержки. Погасить — так же быстро. Белое пламя, алое, снова белое. Я делал это снова и снова, пока движения не стали рефлекторными, пока не перестал задумываться о том, как переключить.

Учился регулировать силу. Маленький огонек на кончике пальца — чтобы светился, но не грел. Большой, на всю ладонь, — чтобы жар расходился волнами, заставляя воздух дрожать. Я направлял пламя на сухие ветки, поджигал их и гасил, добиваясь, чтобы ветка вспыхивала ровно с того места, где я выбирал.

К концу первого дня я мог зажигать алое пламя за долю секунды: мысль — и рука вспыхивала. К концу второго — держал его стабильно, без провалов, без всплесков, контролируя расход Духа и звериной энергии.

Смысл этого был, на самом деле, довольно прост. Если Дмитрий не удовлетворится просто демонстрацией огня и попросит сделать с ним что-то посложнее, я должен быть к этому готов.

Ну и, разумеется, на далекую перспективу это было тем более полезно. Раз уж я собирался стать «Магом огня», то было бы глупо использовать пламя лишь для маскировки. Искра превратилась в стабильный очаг белого пламени. Пусть пока что объем Духа в этом очаге составлял хорошо если одну десятую от объема Духа у меня в животе.

Но запас последнего был строго ограничен моим уровнем. Я не мог его увеличить, пока не продвинусь дальше по позициям четвертой главы. Очаг пламени, с другой стороны, начал постепенно набирать объем сам по себе, усваивая Дух просто из окружающего пространства и моего дыхания. И по ощущениям конец этого процесса, если и был, то находился где-то очень и очень далеко.

Так что, возможно, со временем пламя из вспомогательной силы станет моим основным оружием. Впрочем, это было скорее предположение о возможности, но никак не цель.

Мне нравилось сражаться в ближнем бою, нравилось ощущать вес топора в руках и не хотелось променивать это на швыряние огненными шарами издалека. Это не говоря уже о том, что путь Практика был наследием моих родителей, и, отказавшись от него в пользу огня, пусть это и был огонь Звездного, я бы попросту предал их память. Хватило уже и того, что оставил себе фамилию Пламенев, решив не становиться Ясеневым.

К вечеру второго дня, когда солнце уже коснулось горизонта и тени вытянулись, я сел на землю, прислонившись к стволу. Вирр лег рядом, положил голову мне на колено. Я смотрел на свою ладонь, на которой только что горело алое пламя, и чувствовал, как внутри уходит последнее напряжение.

Я был готов.

* * *

В квартиру вошел, когда там уже были все, кто должен был быть.

Червин сидел в кресле у окна, лицом к двери. Пудов занял место у стены, сложив руки на груди. Смотрел прямо перед собой, не встречаясь со мной взглядом. Но слегка вздрогнул, когда я появился в дверях.

Игорь сидел за столом в центре комнаты. Делал вид, что ему нет дела до происходящего, но я заметил, как он скосил глаза, когда я вошел.

Дмитрий Топтыгин сидел по левую руку от Игоря. В свете лампы его лицо казалось выточенным из камня: резкие скулы, тонкие губы, глаза с холодным, оценивающим прищуром. На нем был темный сюртук — плотный, почти без складок, и под ним угадывалась легкая броня — воротник стоял жестко, плечи выглядели неестественно ровно.

Я закрыл дверь. Щеколда щелкнула, звук прозвучал громко в тишине. Прошел к свободному стулу, сел. Спину держал прямо, руки положил на колени, чтобы не было видно, как подрагивают от напряжения пальцы. Под повязками саднило, но сейчас это было неважно.

Дмитрий смотрел на меня, не отрываясь. Секунду, другую. Потом заговорил, и голос его был ровным, без приветствий, без предисловий.

— Александр Червин. Или не Червин? Детдом, в котором вы якобы воспитывались, не имеет о вас никаких записей. Девушке, Анне Котовой, вы говорили, что из деревни. Ее отцу — что вы детдомовский. Так где же правда?

Он перечислил это спокойно, будто зачитывал список покупок. Ни тени сомнения в голосе, только факты.

— Все эти и еще немало других нестыковок заставляют предположить, что вы скрываете свое прошлое. И не просто скрываете, а активно лжете всем, кто вас окружает. Вопрос: почему?

Я слушал, не перебивая. Косвенные улики. Все, что он перечислил, — косвенное. Ни одного прямого доказательства, ни одного свидетеля, который видел бы меня со Звездным или за запретными практиками. Только мои слова, которые я менял в разное время для разных людей.

В комнате было тихо. Червин не шевелился, только пальцы его на колене чуть сжались. Игорь замер с бумагой в руках, не поднимая головы. Пудов у стены дышал через раз.

— Вы правы, — сказал я, когда Дмитрий замолчал. — Детдом — ложь. Я не детдомовский.

Дмитрий прищурился, но не перебил. Только подался вперед чуть-чуть, опираясь локтем на подлокотник кресла.

— Я из деревни. Не из Малых Логовищ, действительно. Из Ключей. Это в Морозовской волости, километрах в двадцати от тракта. — Я говорил ровно, спокойно, глядя ему в глаза. Деревню Ключи, тоже практически не отличающуюся от моей родной, но с рекой рядом, я посещал во время одной из миссий банды. — Родители держали меня с детства на коротком поводке. Били, когда не успевал. Кормили через раз. Я сбежал, когда мне было шестнадцать. Добрался до Мильска, назвался детдомовским, чтобы не задавали лишних вопросов. Какое-то время жил на улице. Потом по случайности в мои руки попало руководство по сбору духа и духовной магической технике. И, начав заниматься, я открыл в себе немалый талант. Я начал драться, чтобы заработать денег, а потом прибился к «Червонной Руке», потому что тогда подвернулась именно такая возможность.

Дмитрий слушал. Я видел, как он прокручивает мои слова, ищет слабое место. Его пальцы постукивали по подлокотнику — беззвучно, но ритмично.

— Название деревни, — сказал он. — Ключи. Я проверю.

— Проверяйте, — кивнул я.

Дорога туда и обратно была неблизкой даже для Мага Кругов. К тому же я сильно сомневался, что Дмитрия просто так пустят в окрестности чужого города, да и Топтыгины вряд ли отпустят его из Мильска просто потому, что ему захотелось. Таковы были реалии подчиненного рода, приходящие вместе с немалыми привилегиями. Так что к тому времени, как Дмитрий доберется до Ключей, всех там расспросит и вернется, понимая, что я ему снова наврал, я уже буду в Морозовске, на экзаменах.

На лице Дмитрия мелькнуло что-то — не злость, скорее раздражение. Он задал еще несколько вопросов, голос его стал жестче, быстрее:

— Где вы жили в Мильске до того, как пришли к Червину?

— По ночлежкам. Трактиры, подвалы. Работал грузчиком на складах, пока не нашел Пудова.

— Как ваша настоящая фамилия?

— Леднев.

— Родители?

— Мать — Елизавета, отец — Семен.

— Кем они были?

Я отвечал, меняя имена и мелкие детали, но в остальном просто пересказывая свою реальную биографию, чтобы история звучала как можно более правдоподобно.

Дмитрий помолчал. Я видел, как он перебирает варианты, пытается зацепиться за что-то, но не может. Слишком мало. Слишком зыбко.

Я перехватил инициативу.

— Скажите прямо, — сказал я, глядя ему в глаза. — В чем вы меня обвиняете? Ведь не в том, что я сменил фамилию и скрываю прошлое. Понятно, что подделка паспорта — преступление, но род Топтыгиных прощает «Червонной Руке» и не такое. В чем дело?

Дмитрий помедлил. Секунду, две. Он прекрасно понимал, что я знал ответ на свой вопрос. Но, раз уж все дошло до такого, ему нужно было ответить. В комнате стало тише — даже Игорь перестал шелестеть бумагами.

— Подозрение в связях с так называемым Человеком из внешнего мира. И в следовании запретному пути Духовной Практики.

Я нахмурился, изображая непонимание. Потом спросил:

— Я впервые слышу эти слова. Что такое Духовная Практика?

Дмитрий смотрел на меня с таким очевидным недовольством и презрением к моей актерской игре, что я сам на секунду засомневался, есть ли смысл продолжать этот спектакль. Потом сказал, и голос его стал почти лекционным:

— Есть два пути развития. Первый — общепринятый: Духовные Вены, Сердце, Круги. Второй — запретный. Те, кто идет им, пропитывают Духом не каналы, а плоть. Это делает их физически сильными, но отнимает способность к использованию магических техник. Таких называют Практиками. Их путь опасен для них самих и для окружающих и запрещен законом. — Он сделал паузу.

Я кивнул, будто услышал что-то новое и не особенно интересное.

— Понятно. — Поднял руку, раскрыл ладонь. — И поэтому вы подозреваете меня в том, что я такой? Потому что скрываю прошлое и общаюсь не с теми людьми? И я правильно понял, что Практики не могут использовать техники?

Ответа ждать не стал. Сосредоточился — и алое пламя вспыхнуло на ладони.

Огонь был ярким, плотным, жарким. Он плясал над кожей, отбрасывал красные блики на лица присутствующих, на стены, на потолок. Воздух перед ладонью дрожал, и я чувствовал, как тепло расходится по комнате, заставляя лампу меркнуть на фоне света.

Я смотрел на Дмитрия.

— Этого достаточно, чтобы доказать, что я Маг?

Его лицо дернулось. Шок — короткий, острый, прежде чем он успел взять себя в руки. Но я успел увидеть. Игорь замер, перестав вертеть бумаги. Червин даже не шелохнулся — только смотрел. Пудов у стены выдохнул — тихо, едва слышно.

Дмитрий смотрел на пламя. Секунду, другую. Потом его лицо снова стало каменным.

— Почему тогда Анна Селиванова следовала запретным практикам? Ее тело, когда я проверял, содержало Дух, распределенный по мышцам и тканям. Вы обучали ее. Если знает она, то знаете и вы!

Я опустил руку, гася пламя. Тепло ушло, в комнате снова стало прохладно.

— То, что я показывал Ане, — гимнастика. Обычные физические упражнения, которые помогают развить гибкость и выносливость. Я и сам их делал, когда только пришел в Мильск. Никакого Духа в них нет.

Говорил и смотрел ему прямо в глаза.

— Если не верите — приведите Аню. Проверьте ее сами. Сейчас. Если найдете в ней хоть след того, что вы называете запретным путем, я сдамся без разговоров. Но если не найдете — вы оставите ее и меня в покое.

Дмитрий молчал. Я видел, как он перебирает варианты, как сомнение борется с уверенностью. Потом он поднялся, жестом подозвал одного из своих людей, стоявших в коридоре.

— Приведите девушку, — сказал он, не глядя на меня. — И отца ее, если понадобится.

* * *

Дверь открылась, и в комнату вошла Аня.

За ней — Тимофей. Он держался прямо, но плечи были напряжены, кулаки сжаты. Взгляд был тяжелый, настороженный. Он быстро осмотрел комнату, задержался на мне, потом на Червине, Игоре и вернул внимание дочери.

Аня шла впереди, но, когда остановилась в центре комнаты, я заметил, что она не смотрит по сторонам. Взгляд был направлен куда-то в стену мимо меня. Она стояла, сложив руки перед собой, и я видел, как побелели костяшки.

Я смотрел на нее. На осунувшееся лицо, на темные круги под глазами, на волосы, собранные в тугой узел на затылке. На платье, которое висело на ней мешковато, будто она похудела за последние дни.

И она явно не хотела смотреть на меня, но в какой-то момент все-таки не сдержалась, и наши взгляды пересеклись.

Она поняла, зачем я выжег ее Дух. Но то, что я это сделал, лишил ее чего-то невероятного, немыслимого для простых людей, притом что сам же и показал ей этот чудесный мир… Не думаю, что наши отношения смогут хотя бы частично вернуться к тому, что было раньше.

Я отвел глаза первым.

Тимофей тоже не проявлял агрессии. Он стоял чуть позади дочери, и его лицо было напряженным, но не злым. Аня явно успела его убедить. В чем — не знаю, но он не бросился на меня с кулаками, не закричал. Только смотрел тяжело, будто ждал, чем все кончится, и его руки, все еще сжатые, медленно разжались, когда он перевел взгляд на Дмитрия.

Дмитрий шагнул к Ане.

— Не двигайтесь, — сказал он. Голос был ровным, но в нем слышалось напряжение. — Это не больно.

Он поднял руку, и я почувствовал, как от него пошла волна Духа. Тонкая, аккуратная, она скользнула по телу Ани, проникая сквозь одежду и кожу, внутрь. Аня вздрогнула, когда энергия коснулась ее, но не отшатнулась.

Я держал духовное зрение включенным и видел все. Чужой Дух обтекал Аню, прощупывал мышцы, ткани, органы. Искал те самые сгустки, которые я выжег той ночью. Дмитрий водил рукой вдоль ее тела, сосредоточенный, хмурый. Его пальцы двигались плавно, описывая круги в воздухе, и я видел, как Дух послушно следует за ними, углубляясь, возвращаясь, проверяя снова.

Аня стояла неподвижно, не издала ни звука. Дмитрий закончил. Опустил руку, отступил на шаг. Лицо его стало озадаченным. Он поднял взгляд на Аню, потом перевел на меня.

— Ничего, — сказал он тихо, будто самому себе. — В ее теле нет Духа. Совсем.

Он повторил проверку — снова поднял руку, снова послал волну. Я видел, как его Дух прошелся по телу Ани второй раз, более тщательно, прощупывая каждый сантиметр. Очевидно, пусто. Тот же результат.

— Этого не может быть, — пробормотал Дмитрий. — Я же проверял. В прошлый раз… там точно были следы. Я видел. Я…

— Достаточно, — голос Червина прозвучал жестко, перекрывая его бормотание. Он поднялся с кресла, и его рука легла на спинку, пальцы сжались. — Вы провели проверку. Результат — ноль. Девушка чиста.

Он сделал шаг вперед, оказавшись между Дмитрием и Аней, и его плечи расправились, будто он собирался принять удар.

— Я требую прекратить это расследование, — продолжал Червин. — На основании чего вы подозреваете этого молодого человека в, насколько я понимаю, преступлении, сравнимом по тяжести с изменой? Того, что он на самом деле не тот, кем записан в паспорте? Косвенных улик и собственных подозрений? Где ордер? Где официальное постановление?

Игорь, сидевший с видом постороннего, вдруг подал голос. Он отложил бумаги, которые вертел в руках, и оперся ладонями о столешницу.

— Это хороший вопрос, Дмитрий.

Я повернул голову. Игорь смотрел на своего родича с ленивым, почти скучающим видом, но в голосе его слышались стальные нотки. Он говорил медленно, растягивая слова, будто давал Дмитрию время осознать, куда его загоняют.

— Ты копал, никому не докладывая. Держал результаты при себе. Зачем? — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Не потому ли, что боялся, что, если твои подозрения не подтвердятся, ты выставишь дураком не только себя, но и поставишь под удар репутацию рода? Что было бы, явись ты с ордером арестовывать Александра, являющегося не только вторым по важности человеком в крупнейшей банде города, с которой у меня деловые отношения, но и моим личным другом? Которого я собираюсь отправить на имперские экзамены от лица рода. Теперь, получается, что ты потратил время рода на пустую охоту за призраками. Что, если кто-то узнает, что следователь Топтыгиных запугивает простых горожан безо всяких оснований?

Дмитрий дернулся, будто его ударили. Пальцы его сжались, разжались, он открыл рот, но Игорь не дал ему заговорить.

— Отец будет недоволен, — добавил он, и в голосе впервые прорезалась угроза. — Очень недоволен.

— Я действовал в интересах рода, — начал Дмитрий, но глухо, неуверенно.

— Ты действовал в своих интересах. Или по чьей-то указке. Мне не важно. — Игорь перебил, оттолкнувшись от стола и выпрямившись во весь рост. — Важно то, что ты пришел сюда, поднял шум, а теперь не можешь предъявить ничего, кроме испорченной репутации девушки и зря потраченного времени.

Я решил, что пора добавить масла в огонь.

— У меня есть вопрос. — В этот момент все головы повернулись ко мне. Я же смотрел на Дмитрия, не отводя глаз. — Вы сказали, что Аня вам рассказала про мои занятия. Значит, вы приходили к ней, допрашивали, запугивали. Но почему вы не пришли ко мне сразу? Если вы подозревали меня в чем-то серьезном, почему не вызвали на допрос, не задали вопросы лично? Я могу понять, что надо собрать информацию и все такое. Но, насколько понимаю, у вас были достаточно веские мотивы подозревать меня уже некоторое время. Почему вы продолжали мучить невинную девушку?

Я помолчал, давая время подумать. Его лицо, и без того напряженное, стало серым.

— Это, кстати, хороший вопрос, — поддакнул мне Игорь.

— Я узнал о вашем расследовании от Ани. Случайно. — Продолжил я. — Если бы она мне не сказала, я бы так и не знал, что меня подозревают. Как долго вы собирались тянуть? Пока я не уехал бы в Морозовск на экзамены?

Было немного стыдно тыкать Дмитрия носом в лужу, которую, по сути, сделал я сам, но и одновременно очень приятно. Я перевел взгляд на Аню. Очень не хотелось говорить следующую фразу, но сказать ее было необходимо. Иначе никак.

— И кстати, мы с Аней не вместе. — Голос звучал ровно, без эмоций. — Так что ваши попытки что-то вызнать обо мне через нее выглядят тем более странно и подозрительно. Не знаю в подробностях, что она вам рассказала, но, с учетом того, что вы допрашивали ее, угрожая тюрьмой и повешением, я бы не удивился, если бы оказалось, что девушка начала говорить то, что вы хотели услышать, просто потому, что боялась вас до ужаса.

Аня при этих словах вздрогнула. Я видел краем глаза, как она подняла голову, посмотрела на меня. Но я не встретился с нею взглядом. Не мог.

— Но, возвращаясь к моему вопросу, — вернулся я на колею, — почему вы так затянули это расследование?