Где-то далеко на западе в просторах океана расположен замечательный остров Утопия. Поведал о нём ещё в 1516 году некий Рафаил Гитлодей, матрос, участник всех экспедиций знаменитого Америго Веспуччи, повидавший много диковинного. Но такой диковинкой, как Утопия, был поражён даже он.
Гитлодей рассказывал, что там не существует частной собственности, богатства острова принадлежат всем гражданам. Каждый пользуется ими по потребности, даже не как при социализме, когда распределение производится по труду, а как при коммунизме – бери сколько надо, а брать больше, чем нужно, никому и в голову не приходит. В Утопии установлен всего шестичасовой рабочий день, зато трудятся все здоровые без исключения, а больным обеспечены лечение и уход – разумеется, бесплатные. В основном утопийцы занимаются ремеслом и живут в городах, а на сельскохозяйственные работы выезжают поочерёдно, осуществляя, так сказать, на деле помощь города селу.
После работы граждане занимаются чем хотят – кто совершенствуется в науках, кто в искусствах, смотря какой у кого конёкк или хобби. Это, правда, не относится к рабам, которые выполняют самые тяжёлые и неприятные обязанности; в рабство обращаются либо преступники, либо военнопленные. А воюют утопийцы только тогда, когда появляется необходимость защищать собственную территорию.
Все государственные должности, включая судей, у них выборные. Священников тоже избирают голосованием и религию можно исповедовать любую.
Утопийцы презирают золото – из него делают только цепи для рабов и отхожие места. Женщины на острове пользуются равными с мужчинами правами…
В общем, как говорил Рафаил Гитлодей, «я убеждён, что нигде нет такого превосходного народа и более счастливого государства». Я другой такой страны не знаю…
И опытный моряк был совершенно прав. Такого острова вообще нет и никогда не существовало. Недаром собеседник Гитлодея, говоря, что хотел бы видеть и другие страны устроенными так же, как Утопия, с печалью добавлял: «Я более желаю этого, чем ожидаю».
А ещё собеседник Рафаила сетовал: «При неоднократном и внимательном созерцании всех процветающих ныне государств я могу клятвенно заверить, что они представляются ничем иным, как заговором богачей, ратующих под вывеской и именем государства о своих личных выгодах».
Собеседник Гитлодея, англичанин Томас Мор, знал, что говорил. Он, кстати, Гитлодея выдумал. И тот остров тоже. И описал всё это в сочинении, изданном в 1516 году под названием «Золотая книга, столь же полезная, сколь забавная, о наилучшем устройстве государства и новом острове Утопия». Сочинил он эту книгу от великой печали.
В Англии в те времена было не всё хорошо. Законы попирались. Тираны властвовали. Богатеи богатели. Народ нищал. «Что же ещё остаётся несчастным людям, – восклицал Мор, – как не воровать и попадать на виселицу или скитаться и нищенствовать?» Последнее, впрочем, тоже не всегда спасало от петли – при «просвещённом» короле Генрихе VIII было повешено семьдесят две тысячи бродяг и нищих! А уж при его непросвещённом предшественнике…
Как раз при нём, при Генрихе VII, двадцатишестилетний выпускник Оксфорда и Лондонской юридической школы Томас Мор был избран депутатом палаты общин английского парламента. Королю непрестанно были нужны деньги. И в 1504 году он потребовал утверждения новых расходов, обосновав это необходимостью трат на посвящение в рыцари своего старшего сына Артура. Канцлер казначейства, как водилось тогда, явился в парламент с кожаным мешком и произнёс речь о состоянии финансов. Мешок этот назывался «бюджет». Потому-то смета доходов и расходов государства, предприятия, семьи и поныне именуется бюджетом. Но не будем отвлекаться.
После канцлера слово взял депутат Мор. Он говорил горячо, он говорил резко, он говорил правду. Он говорил, что в рыцари Артура посвящали пять лет назад – в 1498 году, а в 1503, что, конечно, очень печально, наследник скончался…
Парламент отклонил требование короля; ему доложили, что «какой-то мальчишка разрушил весь замысел». Томас, опасаясь высочайшего гнева, на время оставил политику, а парламент распустили. Так он впервые столкнулся с государственным устройством и монаршей волей.
Воцарение Генриха VIII вернуло Мора в политику. Его приблизили ко двору, возвели во дворянство, назначили членом тайного королевского совета, потом – спикером парламента, потом – канцлером герцогства Ланкастерского, потом – лордом-канцлером Англии. Мор сделался вторым человеком в стране! Но он не обольщался. Когда 25 октября 1529 года ему была вручена большая лорд-канцлерская печать, Мор сказал в ответной речи:
– Если бы не милость короля, я считал бы пребывание в новой должности столь же приятным, сколь Дамоклу был приятен меч, висящий над его головой.
Он имел в виду вот что. В III веке до нашей эры в Древней Греции, в городе Сиракузы правил Дионисий Старший. Один из его приближённых, Дамокл, ужасно правителю завидовал. Наконец Дионисию это надоело. Во время пира он посадил Дамокла на своё место, казавшееся таким завидным, и тот с ужасом увидел, что прямо над его головой на тонком конском волосе висит остро отточенный меч. В ужасе Дамокл вскочил и бросился прочь. А Дионисий объяснил, что меч олицетворяет опасности, которым постоянно подвергается человек, несущий бремя власти, несмотря на внешне безмятежное и счастливое существование. С тех пор Дамокл больше не завидовал. Кто ж будет завидовать человеку, над которым висит дамоклов меч?
Острота и опасность дамоклова меча, грозящего Мору, усугублялась тем, что лорд-канцлер не был послушным исполнителем королевских указаний. То и дело у него с монархом возникали размолвки. Иногда Мор даже просил об отставке. Но Генрих VIII до поры до времени был к нему благосклонен. Он даже частным образом посещал дом лорда-канцлера в Челси, тогдашнем предместье Лондона. Вот подлинные слова короля: «Не в наших намерениях, Мор, делать вам неприятное; напротив, мы рады, если можем сделать для вас что-нибудь хорошее».
Но автор «Утопии» не обольщался. Самовластный и хитрый Генрих не был для него тайной за семью печатями:
– Он не задумываясь отрубил бы мне голову, если бы этой ценой мог приобрести хоть что-нибудь.
Ждать оставалось не так уж долго. В 1532 году король решил развестись с Екатериной Арагонской и жениться на фрейлине Анне Болейн. Чтобы развод считался законным, его должен был утвердить глава католической церкви папа римский. Тот не хотел, да и не мог этого сделать.
И тогда Генрих объявил себя главой церкви в Англии и сам утвердил свой развод!
Возмущённый беззаконием, Мор отказался присягнуть королю как верховному главе церкви, возвратил большую печать лорда-канцлера и, что возмутило монарха больше всего, демонстративно не явился на коронацию Анны Болейн. Его арестовали и заключили в главную тюрьму королевства – Тауэр.
Но за что, собственно, было судить Мора? И тогда парламент под давлением Генриха VIII начал «улучшать» законы на ходу и срочно принял «Акт об измене», согласно которому таковой стали считаться любые слова, написанные или сказанные против короля, королевы и их наследников. Перед обвинением теперь открывались поистине необозримые возможности. И суд состоялся.
Англия ХVI века – это вам не остров Утопия. Судьи здесь не избирались, а высочайше назначались. И конечно, быстро и безропотно вынесли приговор Томасу Мору: «Влачить по земле через всё лондонское Сити в Тайберн, там повесить его так, чтобы он замучился до полусмерти, снять с петли, покуда он ещё не умер, отрезать половые органы, вспороть живот, вырвать и сжечь внутренности. Затем четвертовать его и прибить по одной четверти тела над четырьмя воротами Сити, а голову выставить на Лондонском мосту».
Мору было обещано прощение за покаяние. Он отказался, заявив, что каяться ему не в чем.
Когда ему сообщили о замене мучительной казни отсечением головы, он коротко попросил поблагодарить короля за милость.
6 июня 1535 года, выходя на казнь из ворот Тауэра, он столкнулся с какой-то горожанкой, которая, не разобравшись в ситуации, стала спрашивать о судьбе своей просьбы, поданной ещё лорду-канцлеру Мору. Улыбнувшись, приговорённый ответил:
– Добрая женщина! Король так снисходителен ко мне, что через каких-нибудь полчаса освободит меня от всех обязанностей и, вероятно, лично займётся твоими делами.
Подойдя к лестнице, ведущей на эшафот, Мор обратился к помощнику палача:
– Помоги мне взойти, а спуститься вниз я постараюсь как-нибудь сам.
Преклонив голову на плаху, сказал палачу:
– Дай-ка мне устроить бороду поудобнее, уж она-то ни в чём не виновата… А теперь целься хорошенько, чтобы не осрамиться, шея у меня коротковата.
Меч – не дамоклов, а двуручный палаческий меч – опустился. Исполнитель казни поднял над плахой отрубленную голову Мора. Друзья в последний раз увидели её: с тёмно-золотистой шевелюрой, довольно редкой бородой, широко открытыми голубовато-серыми глазами…
«Мор, – писал современник, – человек редкостной учёности и ума ангельского». Через четыреста лет англиканская церковь причислит его к лику святых. А слово утопия – фантазия, несбыточная мечта – разлетится по миру ещё раньше. К ХIХ столетию даже сформируется целое научное течение – утопический социализм. Его основоположники – были француз Франсуа Мари Шарль Фурье и англичанин Роберт Оуэн. По мысли Фурье, грядущее государство будет делиться на трудовые общины – фаланги. Члены фаланг – и мужчины, и женщины – во всём равны, всем владеют совместно, живут во дворцах-фаланстерах: вместе работают, вместе отдыхают, вместе воспитывают детей…
Эти идеи захватили многих. Русский социалист Михаил Васильевич Буташевич-Петрашевский попытался в 40-х годах XIX века воплотить утопические планы в жизнь: попробовал организовать такую фаланстеру для крестьян своего родового имения. Однако толку из этого не вышло. Пока на средства помещика-социалиста строился большой бревенчатый дом с общими сенями и одной на всех обитателей кухней, землепашцы, низко кланяясь, благодарили барина за попечение да вздыхали. В ночь же перед переездом семей в новое жилище фаланстера почему-то ярко вспыхнула и сгорела дотла. От утопических хором остались только головешки. Крестьяне ухмылялись в усы, вероятно нутром понимая, что, как говорил близкий знакомый Петрашевского Фёдор Михайлович Достоевский, «жизнь в фаланстере хуже всякой каторги».
Так что на реальной почве утопию построить не удалось. Недаром, придумывая свой остров, Томас Мор срастил два греческих слова: ou (нет) и topos (место). Утопия, в переводе на русский – Нигделия.