После разговора с Надей эмоции как-то разом стихают, и приходит опустошение под руку со смутной, притупленной алкоголем грустью.

Не зная, чем себя занять – для работы уже слишком поздно, а ко сну душа не лежит, – иду на террасу и забираюсь с ногами в садовое кресло, устремляя взгляд вдаль. Говорят, посидеть в бессмысленной тишине иногда полезно.

И вот сижу я, смотрю на море огней у подножия холмов. Город кажется таким огромным и помпезным для маленькой меня. Этому роскошному господину совершенно нет никакого дела до чьих-то печалей и горестей, он сияет так, что боги щурят глаза и отворачиваются, оставляя тебя один на один со своей незначительностью в общем потоке бытия.

Смешно, но, пожалуй, в этом чувстве потерянности есть свой шарм, когда ты не принадлежишь никому и никто не принадлежит тебе. Ни правил, ни ограничений, только вымученный покой и тишина.

Так и засыпаю, убаюканная световым шоу, запахом лаванды и остатками вина в крови.

Утро, будто маньяк неожиданно выскакивает из-за угла, убивая безмятежность заливистой трелью телефона.

Кое-как разлепляю веки и едва сдерживаю стон: тело затекло в позе креветки, виски пульсируют похмельем, да и в целом, состояние, словно по мне проехалась бетоноукладочная машина. Засыпать в кресле на улице, определенно, не лучшее решение, когда тебе сильно за тридцать.

Телефон продолжает трезвонить, безжалостно уничтожая лимит нервных клеток на сегодняшний день, а может и на завтрашний тоже.

Кто такой настырный я уже знаю, так что игнорировать бесполезно – разбудит Дениса, позвонит на пост охраны, а то еще и в полицию доумится. С моей мамочки станется, и вовсе не потому что так сильно волнуется.

О, нет! Просто Людмиле Федоровне должны отвечать сразу же и ни секундой позже. И я бы и рада, чтобы потом не выслушивать поток претензий, но только после хорошей дозы анальгетиков и кофеина.

– Спишь что ли еще? – раздается недовольное, стоит только поднять трубку.

– И тебе привет, мам, – как всегда стараюсь не реагировать, хотя так и хочется сказать: “Ты на часы вообще смотришь? Семь утра!”, но куда там, когда уже запустился режим “примерная дочь”, которая обязана заправить постель до того, как родители зайдут в ее комнату.

– Не успела рот открыть, а уже язвишь матери! – будто читая между строк, обличает мать, заставляя меня мысленно застонать. Началось… Разговор с мамой – это всегда сапер: никогда не знаешь, где наступишь на мину.

– Я просто поздоровалась, мам.

– А то ли я не слышу.

Что тут скажешь? Способность Людмилы Федоровны слышать то, чего нет, возведена в абсолют. И спорить бесполезно.

– Хорошо, пусть так. Что ты хотела?

– То есть, я не могу позвонить дочери не по делу?

Боже, дай мне сил!

– Мам, мне надо собираться, у нас йога с Надей.

– Что она там? – мгновенно переключается мать на новую жертву. – Все так и шастает по мужикам, замуж не вышла?

Я с шумом втягиваю воздух. Спрашивается, какое человеку дело?

– Нет, не вышла, – отвечаю максимально сухо, давая понять, что развивать эту тему не намерена. Но, когда это останавливало мою мать?

– Славка, наверное, в гробу переворачивается, хотя она с молодости посикушкой была.

– Ты действительно хочешь тратить деньги на разговор о моей подруге? – привожу обычно безотказно – действующий аргумент.

Но Людмила Федоровна сегодня явно в ударе. То ли не с той ноги встала, то ли уже успела разругаться с невесткой.

– Не хочу, но приходится, – продолжает она доводить меня до ручки. – Ты же куда ветер – туда и ты: Ленка Зубкова закурила, и ты вместе с ней, Дашка Касьянова покрасилась, и Ларисе Проходе надо…

– Ты еще вспомни, как я в пять лет повторяла за бабулей и пекла куличики из песка.

– Ой, а с возрастом как-будто что-то изменилось! Взять тот же развод: нет, чтобы стрясти с этой образины до последней копейки. Что вы? Все подписала, как миленькая на его условиях. Своей-то головы нет!

– А ты разве позволила хоть раз, чтоб у твоей дочери была своя голова? – все-таки не выдерживаю ядовитый натиск. Слишком это для легкого похмелья и растревоженной с вечера души. Я от разговора с Надькой до сих пор не отошла, а тут еще привалило – не унести.

– Позволила. И что в итоге? – ехидно вопрошает мать. – Вышла замуж за беспредельщика, на кулак намотала сопли и, конечно же, начала проситься к маме…

– А мама так переживала, аж ночами не спала, поэтому взяла, да без лишних разговоров отправила дочу обратно! – не менее ехидно парирую, в очередной раз высказывая свою главную обиду.

– Извините, ты сделала свой выбор! – повышает мать голос и тут же начинает оправдывать себя. – Я тебе говорила, но ты меня не послушала…

– И за это ты решила преподать урок на всю жизнь, чтоб доча знала, как выходить из повиновения, да? – иронизирую с кривой усмешкой, отчего у матери вырывается какой-то возмущенный возглас.

Замечательное, однако, начало дня, Чеховское прямо. Не знаешь, то ли чаю пойти попить, то ли повешаться.

Мать чего-то там распыляется, вспоминает, что отец тогда метил в председатели горисполкома, и мой развод бросал бы тень на репутацию нашей семьи, да и потом, кто вообще с грудным ребенком на руках разводится? И так далее, и тому подобное.

Много еще всего мне прилетает, правда, ничего нового. Все это я уже слышала миллион раз и не знаю, зачем слушаю в миллион первый. После очередного эмоционального всплеска приходит апатия. Да и что сказать в противовес?

Я не обвиняю мать и отца в своих ошибках. Но в тот момент, когда у меня еще была решимость и смелость поставить точку, родители не поддержали, а наоборот задушили инициативу на старте совдеповским: “Вышла замуж – терпи, нечего теперь туда-сюда мотаться!”.

В девятнадцать же без родительской поддержки, будучи в академе, с ребенком на руках, когда в стране бардак и разруха, сложно быть сильной, особенно, когда для надежности добивают старым-добрым: “Ребенку нужна полная семья! Ничего страшного не случилось, главное – не пьет, не бьет, деньги какие-никакие приносит!”.

А потом Долгов стал приносить огромные деньги, подключил к бизнесу моего брата, отца протолкнул на руководящую должность, и веревка обязательств на шее моей гордости затянулась так туго, что однажды свернула ее к чертям. И в какой-то момент не осталось той первой, с легкостью преданной любви, уважения, понимания, интереса – ничего не осталось, лишь задушенная обида, вспыхивающая по временам злость и циничное утешение на банковском счету, что сломала я себя не задешево.

Конечно, мне никто не виноват, я сама упала на самое дно, но я всегда буду помнить, что мать подтолкнула меня к обрыву.

– Все, мам, мне некогда. Чего ты звонишь? – грубо обрываю поток извечных “да ты, да я”, держась из последних сил, чтобы не психануть и не повесить трубку.

Надоело слушать одно и то же. После смерти папы, мать стала совсем невыносимой. В который раз радуюсь, что нахожусь за тысячи километров от нее, хотя она и по телефону умудряется достать.

Несколько секунд она показательно сопит в трубку, недовольная тем, что ее прервали, но, видимо, поняв, что я в шаге от того, чтобы сбросить вызов, переходит к сути звонка:

– Хотела спросить, какие планы на Новый год, может, мне к вам приехать?

Упаси, боже!

– Я занята рестораном, все время в офисе или на стройке, меня не бывает дома, Денис уедет в Аспен на все каникулы.

– И ты отпустила?

Пожалуй, только сейчас, услышав этот звенящий осуждением и негодованием вопрос, я отчетливо понимаю, что поступила правильно, не уподобившись своей матери, которая наверняка выжимала бы все соки из Долгова за счет Дениса.

– Да. А что? – бросаю с вызовом, приготовившись к очередной тираде. Но мать лишь тяжело вздыхает и не без яда резюмирует:

– Ничего. Просто неудивительно, что тебя уделала какая-то соплюха. Ты, как твой отец, бесхребетная мямля!

– Это все? – сглотнув острый, вспарывающий за грудиной ком, уточняю ледяным тоном.

– Да пожалуй…

Дослушивать нет сил, да и желания. Кладу трубку и, рухнув на диван, откидываю гудящую голову на спинку. Слез нет. Да и чего плакать?

Всё так – мямля безхребетная. Но вовсе не потому, что проиграла соплюхе или опустила руки, а потому что, как минимум, позволяю так с собой разговаривать.

Может, действительно, пора начинать, если не выбирать, так хотя бы искать себя?