– Видала, – иронизирует бабуля, а у меня внутри все обмирает, чтобы в следующее мгновение ухнуть с огромной высоты облегчением. – Хороша. Для такого оболтуса так и вовсе. Ты бы хоть свои размахайки рядом с такой женщиной постеснялся носить.

– Ай, не бухти, – отмахивается Красавин и, подмигнув мне, протягивает руку, за которую я цепляюсь, как за спасательный круг.

– Лариса, – подойдя, представляюсь севшим от волнения голосом и с вежливой улыбкой протягиваю руку для рукопожатия, будто на переговорах. Бабуля смотрит на нее несколько секунд недоуменно, Богдан явно старается не заржать, а я краснею, как помидор. – Извините! По привычке просто…

– Да будет тебе, милая! Не волнуйся так, ты же наша, – она ласково приободряет меня с теплой, материнской улыбкой, представляется Верой Варламовной, а я с трудом дышу из-за вставшего в горле колючего, острого кома. Это “ты же наша” что-то задевает внутри, и хочется плакать. Никто никогда не принимал меня вот так, безоговорочно. Всегда только с условиями, всегда нужно было подстроиться, приладиться, извернуться немыслимым образом, а тут…

Понятно, что вежливость, но такая не наигранная, лучистая, от которой как-то разом отпускает из тисков страха и неловкости.

Вера Варламовна, приобняв меня за плечи, ведет к дому, пока Богдан загоняет машину в гараж. По дороге она рассказывает, как в семидесятых они с “Юрочкой” приобрели землю и, как совместными усилиями облагораживали ее.

– На развод не подавали? – шучу я, вспоминая наши с Долговым ремонты. Вера Варламова смеется.

– О, всякое, конечно, было, милая, но знаешь, в конечном счете, настоящая любовь так и приходит – в совместном деле. Все эти свидания, романтика киношная – это все, конечно, хорошо, но человек и его чувства проверяются только, когда рука об руку. Сразу понятно, кто из какого теста, и тогда либо влюбляешься окончательно и бесповоротно, либо разочаровываешься. Мне повезло, Юрочка был тем, в кого невозможно было не влюбиться. Настоящий мужчина в лучшем смысле этого слова, – со слезами и полной любви улыбкой делится она воспоминаниями. Я улыбаюсь в ответ и не могу не признать:

– Значит, внук весь в дедушку.

Вера Варламовна хмыкает, не скрывая гордости, и заводит меня в дом.

Застолье с селедкой под шубой, вишневой наливкой, запеченной уткой и разговорами обо всем быстро сближает, и расслабляет окончательно.

Вера Варламовна вспоминает, каким Богдан был в детстве неугомонным ребенком, рассказывает про его шалости и разные смешные истории, не забывает спросить о моей жизни, после поведать о своей: о работе в школе, о первом несчастливом и бездетном браке, о том, что после развода в сорок лет уже думала, что все – жизнь закончилась, а потом встретила Юрочку и поняла, что она только-только началась.

Ее история и вишневая наливка наполняют меня надеждой, и пьяным позитивом.

Все кажется таким простым и понятным, а мой красивый мальчик таким родным, моим и бесконечно нужным.

Сама даже не осознаю, как засматриваюсь и смелею настолько, что не стесняясь Веры Варламовной, касаюсь его щеки ладонью и погладив с ласковой, понятной только моему пьяному сознанию улыбкой, легонечко касаюсь губами его губ.

– Развезло тебя, Капустка, – насмешливо шелестит Богдан, притянув меня в свои объятия. Я устраиваюсь у него на груди, вдыхаю запах его парфюма и мурчу что-то невнятное. Богдан целует меня в висок и продолжает насмешничать.

– Бабуль, ты нам потом с собой своей настойки дай. Она у тебя какой-то чудотворный эффект оказывает на несговорчивых женщин.

Вера Варламовна смеётся и что-то весело отвечает, а я смотрю, как дверь в кухню открывается рывком и на пороге с радостной улыбкой замирает юная девчушка восточной внешности.

Правда, при виде меня улыбка мгновенно стаивает с ее миловидного лица, огромные глаза прищуриваются, обдают крепким морозцем, и я, даже будучи под шафе, сразу все-все понимаю. Девочки влюблена. Давно и сильно.

И у меня, как говорится, сто процентов понимания, ноль – осуждения. Однако, откуда-то изнутри поднимается эта знакомая до боли соперническая, желчная муть.

– Лаличка, детка, проходи, – будто специально, подливает масло в мой ревностный огонь Вера Варламовна и начинает суетиться при виде гостьи, да с таким теплом и лаской, что я сразу чувствую разницу. Вот, где “ты же наша”, а я так… сбоку-припеку.

– Баб Вер, да сидите, я просто поздороваться с Боней. И мама спрашивала, прийти ей завтра, помочь? – отзывается Лаличка звонким, робким колокольчиком, скашивая глазки в сторону "Бони", мать ее.

– Нет, золотце, мы справимся, – заверяет Вера Варламовна, а Богдан поднимается из-за стола и с улыбкой разводит руки в стороны, отчего девчонка вновь расцветает розой и мчится в раскрытые для нее объятия на всех парах.

– Привет, малёк! Совсем уже большая стала, – приобняв, добродушно похлопывает Красавин девочку, точнее девушку, явно уже не школьницу, по спине. Она же виснет на нем, наплевав на все приличия: утыкается носом в шею, чуть ли не с шумом втягивая в себя его запах и ластиться своим налитым, цветущим телом, едва не крича мне взглядом: “мой, не отдам!”.

И я бы, и рада проявить насмешливую снисходительность, но однажды уже недооценила такую соплю. Понятно, что Богдан не Долгов, но мужики в целом и общем, народ ненадежный, и даже самые лучшие могут стать “жертвами” красивой, настырной девки. Поэтому прерываю затянувшийся обмен любезностями, спрашивая, где тут туалет и мимоходом с приторной улыбочкой аля “милейшая женщина на свете” знакомлюсь с Лаличкой.

Та, выпустив Красавина из своих цепких лапок, чтобы пожать мне руку, которую на сей раз протягиваю уже не по ошибке, а специально, смотрит на меня, как на врага народа, но мне как-то даже весело становится. Хотя чисто по-человечески, мне девочку жаль. Невзаимная влюбленность – это всегда больно, а еще в такого, как Богдан – больно втройне.

Возвращаясь из туалета, слышу в прихожей шорох пуховика и робкий голосок с той особой, медовой интонацией, предназначенной исключительно для любимого мужика.

– Я приготовила тебе небольшой подарок. Во сколько можно будет зайти? Ты ведь завтра еще будешь здесь?

– Завтра много дел, малек, не могу сказать. Сама знаешь, нужно к матери, еще у меня расписание: благотворительные визиты в школы всякие, деловые встречи, пацанов еще своих поздравить надо, тренера… В общем, набери ближе к вечеру, договоримся. У тебя же есть мой номер.

Я едва не присвистываю. Насколько все близко-тесно…

– Хорошо. До завтра. И… Спасибо тебе еще раз за все! Я не знаю, как бы мы без тебя…

– Брось. Это вам с мамой спасибо, присматриваете за моими.

Они вновь обнимаются, Красавин что-то шепчет, отчего девчонка тихонько смеется, а я чувствую кислый, желчный привкус на языке и себя чужой, лишней, сколько ни повторяю, что мне нет дела на “до” или “после”. Здесь и сейчас Красавин со мной, а большего и не надо, большего у нас быть и не может.

Тем не менее, выхожу в прихожую, когда дверь за Лаличкой закрывается и не могу не съязвить:

– Какие трепетные отношения…

Богдан несколько секунд смотрит на меня немигающе, а после у него вырывается неверящий смешок.

– Капустка, ты прикалываешься? Она мне, как младшая сестренка…

– А Лаличка в курсе ваших братско-сестринских отношений? А то мне показалось еще чуть-чуть, и начнет благодарить на коленях.

– И? – медленно подойдя ко мне и, оперевшись обеими руками на стену позади, спокойно интересуется Богдан, склонившись надо мной и заглядывая в мое порозовевшее от вишневки и неловкости лицо.

– Что “и”? Это типа норма? – растерявшись, начинаю нервничать. Меня сбивает с толку его спокойствие, и то, что он зажал меня между стеной и своим горячим, сильным телом. Под градусом все воспринимается острее, физическая близость в особенности.

– Это типа, я тут причем? – выдыхает Красавин хрипло, не отрывая от меня загоревшегося взгляда, от которого внутри все начинает трепетать и стягивать в сладкий, горячий узел. – Разве я должен быть в ответе за чьи-то чувства и действия?

– Нет, но…

– Нет никаких “но”, дроля, есть только ты. Чувствуешь? – он берет мою руку и прижимает к своему напряженному паху, отчего меня будто изнутри мягко облизывает горячая волна и слегка ведет, наполняя возбуждением.

– Может, тебя так заводит “благодарность”? – шепчу уже просто из вредности и желания подразнить.

– Нет, детка, меня вставляют ревнивые претензии моей пьяной стервы. Так и хочется развернуть к стене и выебать, чтобы сорвала голос и больше не смогла ни слова сказать, – выдыхает он мне в губы.

Хочу съязвить, но Богдан кладет ладонь мне на горло и, слегка надавив, отчего я приоткрываю рот, затыкает его глубоким поцелуем, сразу толкаясь языком внутрь. Меня охватывает судорожная дрожь, дыхание перехватывает, а по венам будто горячая патока струится, наполняя все тело желанием почувствовать Красавина внутри.Он вжимается всем телом, давая в полной мере ощутить, насколько взаимно мое желание.

Втягиваю с шумом воздух, Богдан обсасывает мои губы и трется, мыча мне в рот, медленно, чувственно трахая его языком. Я безбожно теку, цепляюсь за широкие плечи, но даже пьяная не забываю про бабушку. И когда Красавин начинает скользить ладонью по моей ноге, задирая юбку, напоминаю и ему.

– С ума сошел?! Нас бабушка ждет.

– Пару минут подождет, – не останавливаясь, добирается он до моих трусиков и сразу же сдвигает их в бок.

– Тебе хватит пару минут? – перехватываю его руку, но он тут же впивается в мою шею, легонько кусая, заставляя меня покрыться мурашками. Судорожно втягиваю воздух, разжимая пальцы.

– Мне с тобой в любом случае будет мало, а тебе вполне, течешь уже вся, – шепчет он и касается меня между ног, начиная медленно поглаживать, точно зная, как меня ласкать, чтобы я мгновенно улетела.

И я улетаю. Откинув голову на стену, прикусываю губу, чтобы не застонать, приподнимаюсь на носочках, сама не зная, чего хочу больше: чтобы продолжал или прекратил.

– Перестань, Богдаш, – прорывается все-таки голос разума прерывистым вздохом. – Как мы будем бабушке в глаза смотреть?

– С торжеством. Они меня с дедом достали своими охами-вздохами и скрипами кровати. Уж не знаю, что там за секс в семьдесят, но заебывало страшно.

Это признания мгновенно вырывается меня из неги.

– Боже! – не могу сдержать ошарашенный смешок, представив себе “секс в семьдесят”.

Богдан хмыкает и, чмокнув меня, торопливо ведет в спальню, где тут же прижимает к двери и продолжает начатое, целует остервенело глубоко, мокро, снова лезет под юбку, но я не позволяю, зная, что тихим наш секс, однозначно, не будет, а тогда я не то, что с торжеством, вообще никак не смогу смотреть Вере Варламовной в глаза. Поэтому меняю нас местами, толкнув Красавина к двери и опускаюсь перед ним на колени, как давно уже хотела… Попробовать его на вкус, доставить ему удовольствие и просто хотя бы ненадолго побыть покорной ему без лишних думок, страхов и всяких “а если”. От одной этой мысли, покрываюсь мурашками и тяжело сглатываю.

Хочу. Так сильно хочу…

Смотрю в полыхающие похотью глаза и быстро расстегиваю ширинку, приспускаю штаны с трусами и не кокетничая языком, не подзадоривая и не дразня, сразу же беру в рот.

Мой мальчик с шумом втягивает воздух и мычит, откинув голову на дверь, и меня будто насквозь прошибает наслаждением от одной лишь мысли, что ему хорошо.

Расслабляю горло и начинаю усердно сосать. Я давно не практиковалась, но видимо, это как велосипед – не разучишься, хотя взять полностью тяжело, но я стараюсь. Втягиваю щеки, ласкаю языком и наплевав на эстетику, жадно сосу. Слюна течет по подбородку, звуки совершенно однозначные, но мне уже плевать, я едва не взрываюсь от возбуждения, когда Богдан зарывшись пальцами в мои волосы, начинает меня направлять и стонет в голос, наплевав на все приличия. А я теку, схожу с ума просто от того, что ему так хорошо со мной.

Я хотела бы быть лучшей из всех, кто у него был, но я – реалистка. Мой не слишком приятный опыт с Долговым вряд ли можно противопоставить умелым девочкам из моделинга, да и просто… Однако, одно то, что такая холодная, замороченная сука, как я, стоит на коленях, как минимум добавляет Красавину удовольствия на психологическом уровне. И не заставляющий себя долго ждать оргазм это только подтверждает.

Буквально через пару минут Богдан напрягается в предвкушении разрядки и почти грубо сжав мои волосы, начинает входить сам: быстро, резко, глубоко, не жалея и не скромничая. Он громко стонет, вдалбливаясь в мой рот, трахая, как нравится и хочется, и это, как ни странно, не вызывает у меня отторжения, напротив – заводит до предела, особенно, когда Красавин рывком въезжает членом, заставляя меня взять его полностью и кончает, хрипло выдыхая мат вперемешку с моим именем, пока я глотаю его семя, дурея от необъяснимого удовольствия.

Красавин на вкус горький, как и вся моя жизнь, но мне все равно нравится, мне все равно хорошо.

Стоя перед ним на коленях я, как никогда, чувствую себя женщиной: привлекательной, желанной и обладающей той самой властью, когда у мужчины просто-напросто плывут мозги, разум и он весь. Это льстит, поднимает самооценку и наполняет торжеством. Банальным, женским торжеством, которого я никогда до этого не знала. И это так… приятно.

Божечки, как же это приятно!