Почему-то я была уверена, что боксерик не станет дожидаться меня. Ну, или мне хотелось, чтобы не дожидался. Так было бы всем проще.

Увы, “проще” – явно не случай Богдана Красавина.

Натянув кепку пониже, чтобы никто не узнал, он меряет широкими шагами больничный коридор, что-то бурно обсуждая по телефону, но заметив меня, быстро сворачивает разговор резким:

– Разберись там, я скоро буду.

Он сует мобильный в карман шорт и подходит ко мне.

– Как ты? Как рука?

– Жить буду, – пожимаю плечами и отвожу взгляд. Схлынувшие эмоции оставляют лишь разочарование и досаду. Все так по-детски глупо, что даже уже не смешно.

Грустно.

Грустно, когда в сорок лет пытаешься доказать мальчику на пятнадцать, а то и больше лет младше, что ты не такая и трамвая совсем не ждешь. В принципе, ничего уже не ждешь, вот только все равно волнуешься, как девчонка, и хочешь произвести хорошее впечатление.

Зачем?

Не хочу даже искать ответ. Нет в нем никакого смысла. Лишь стыд и расстройство за себя такую – нелепую, неуместную, глупую.

– Не нужно было дожидаться, – заявляю, как можно индифферентнее, чтобы, наконец, отвадить парня и прекратить проверять свои нервы на прочность, а психику на стрессоустойчивость. Но куда там, когда Лондонский мост уже рухнул?

– Я сам решаю, что мне нужно, а что – нет, – в очередной раз прилетает мне хлесткое, чисто мужицкое, вызывающее, как ни странно, отнюдь не раздражение, а улыбку. Так и хочется подразнить – “да ты же мамкин решала”, но тогда снова коса найдет на камень, а я еще от предыдущего раунда не отошла. Месяца два теперь не отойду, если не больше. Так что спасибо, но глупостей на сегодня, да и вообще достаточно!

– Решай, но я вызову такси, – не долго думая, ставлю точку здесь и сейчас, но не тут-то было.

– Считай, вызвала. “Богдан-такси” – лучшие поездки в городе. Каждый первый заказ – бесплатно, водитель с тупыми шутками идет в подарок, разве не здорово? – паясничает Красавин и, подмигнув, осторожно берет меня за запястье. – Не артачься, ты ведь хотела поговорить.

Мягкий, бархатный тон парализует, а понимание, что мальчик не такой уж и узколобый спортсменюга – что-то явно подметил, – вгоняет в панику. Не знаю, как реагировать и иду привычным путем.

– Мы поговорили, – отрезаю холодно.

– Разве? – уточнение по-прежнему звучит мягко, но в пристальном взгляде так и читается: “Ну, вот кого ты пытаешься обмануть?”.

Честно, сама не знаю, но смысла в разговоре больше не вижу. Его там в общем-то изначально и не было, просто я пошла на поводу у своей слабости, комплексах и, чего уж греха таить, тяге.

Необъяснимой, порочной, несбыточной, но такой, сука, сильной!

Единственное, что действительно стоит прояснить – это возможные слухи и вопрос, касательно Дениса.

Пусть Красавин и сказал, что с его стороны никаких инсинуаций не будет, все же мне надо убедиться.

Так я снова оказываюсь в салоне Бугатти и снова поражаюсь, насколько в ней неудобно.

– Просто нужно приноровиться и немного на ней погонять, тогда станет понятно, в чем прикол этой малышки, – поясняет Богдан и ласково проводит по рулю, будто эта “малышка” живая.

– Приноравливаться за такие деньги?

– Я люблю сложные задачи, – пожимает Красавин плечами и смотрит как-то так со значением, заставляя вновь отвести взгляд.

К счастью, больше никаких откровений не случается, “малышка” плавно срывается с места и мчит нас в Беверли-Хиллз.

Половину пути думаю, как начать-таки тот самый разговор, но так ничего и не придумав, просто рублю, как есть:

– Послушай, я понимаю, что у тебя обо мне сложилось какое-то свое мнение, но я бы не хотела, чтобы оно дошло до моего сына, как и всяческие домыслы насчет сегодняшнего инцидента.

– Не волнуйся. За слухи, конечно, отвечать не возьмусь, но от себя скажу, что ты предложила рекламное сотрудничество с твоим рестораном – вот и обсуждали моменты. Думаю, это вполне логично и приемлемо.

В целом, так оно и есть. План очень даже годный. Меня в нем смущает другое. Нет, не то, что Красавин знает про ресторан и поиски звезды для дня открытия.

Как Надя через свою явно бестолковую пташку нарыла информацию вплоть до размера достоинства, так и люди Красавина не зря едят свой хлеб.

Удивляет сам факт предложения.

– С чего вдруг такое благодушие? – не язвлю, просто спрашиваю и боксёрик, как ни странно, это считывает.

– Рекламные контракты на дороге не валяются, – шутит он, возвращая на лицо привычную усмешку. – Считай, это компенсацией за травму.

Тут бы надо бы остановиться, вопрос худо-бедно решён, но… Гребанное чувство справедливости!

– Ты не виноват, – отзываюсь тихо и, опустив взгляд, начинаю рассматривать все, что на глаза попадется, прекрасно осознавая, что ступаю на хрупкий, только-только схватившийся, лед.

– Я бы поспорил, но какой смысл? В любом случае, твоему мальцу незачем слушать всякий бред. Он не виноват, что его мать…

– Что его мать? – моментально вскидываюсь, будто ужаленная. Меня удивляет, как у этого парня за секунду получается перечеркнуть все не только на моей ладони, но и в душе.

– Как минимум, очень агрессивная женщина, – сглаживает он, явно дразнясь, но мне все равно не по себе от собственных вспышек гнева.

Что вообще со мной происходит?

Я, конечно, не самый спокойный человек, но до рукоприкладства доходила лишь в крайних случаях бессилья. Разве это было оно?

– Извини, не знаю, что на меня нашло, – шепчу едва слышно. Извиняться перед пацаном, наговорившим кучу гадостей – не самая приятная вещь, но и реагировать так – слишком.

Я ожидала насмешек на свое признание, но Красавин вновь удивляет.

– Все правильно на тебя нашло. Я заслужил, погнал херню. Извини, просто…

Я поднимаю взгляд в ожидании чего-то важного, но Красавин, усмехнувшись, качает головой.

– Неважно.

Я хочу возразить, однако вовремя прикусываю язык, заставляя себя смириться, ибо так оно в сущности и есть – неважно.

Важен лишь мой сын, дочь и ресторан. Беда в том, что с двумя из трех пунктов Красавин готов подсобить.

Просто так, потому что ему не чуждо сострадание и судя по всему, принципы, которые он столь яростно отстаивал уже какую встречу подряд.

Если так вдуматься, это достойно уважения. Однако, как хорошо, что Бугатти, хоть и не самая удобная машина, но крайне быстрая, и вдуматься, как следует, не хватает времени.

Минуя пост охраны, мы подъезжаем к моему дому, и Красавин, впечатлившись, присвистывает.

– Не слабо.

Стоит, наверное, просто поблагодарить и ретироваться. Но желание разрядить напоследок атмосферу и таки оставить о себе крошечку приятного впечатления, видимо, всегда будет со мной.

– Что, уже жалеешь, что отказался быть содержанцем? – насмешливо бросаю, отстегивая ремень безопасности.

Красавин смеется.

– В точку, – салютует он с усмешкой.

– А все уже, все, – развожу руками, улыбаясь в ответ.

Мы смотрим друг другу в глаза, и я вновь ощущаю это странное чувство, пробегающих между нами разрядов. Что ни говори и под чем ни маскируй, а напряжение либо есть, либо – его нет. Между нами было. Сейчас и при каждой встрече. Пусть со знаком минус, притаившееся, давящее, набухающее почти до разрыва, но есть. В этой застывшей тишине, в оставшейся недосказанности, в пламени прожигающих друг друга глаз. Бурей, штормом, стихийным бедствием.

– А что так, больше не нравлюсь? – слышу, будто сквозь вату.

– Дорого обходитесь, молодой человек, – беру себя в руки и, как ни в чем не бывало, помахав перебинтованной рукой, покидаю салон. Чувствуя одновременно легкость и необъяснимую горечь.

– Ну, ты кажется можешь себе позволить, – прилетает мне в спину не то шутливое, не то серьезное.

– Могу, но не хочу, – парирую тихо, не оборачиваясь, и спешу скрыться в доме, четко осознавая, что все, как раз-таки, наоборот.

Утро следующего дня начинается ни свет ни заря со звонка курьера.

Кое-как продрав глаза, растрепанная, заспанная, с тканевой маской на лице стою в халате-кимоно и пытаюсь понять происходящее, пока курьеры заносят в дом один букет за другим.

Пионы, ирисы, розы, гортензии, лилии, альстромерии, ромашки и бог знает, что еще начинает благоухать на весь холл, превращая его в подобие цветочного магазина. У меня рябит в глазах от обилия красок. Спросонья сообразить, что за бедный художник чудит получается с трудом.

Слава богу, он оказывается предусмотрительным товарищем и свой “миллион роз” поясняет карточкой с лаконичным: “Не знал, какие ты любишь, поэтому, чтоб наверняка. Выздоравливай! И как насчет примирительного ужина?”.

От понимания, что вся эта цветочная вакханалия дело рук Красавина, меня охватывает такая всеобъемлющая радость, что не могу сдержать улыбку и желание, как дурочке покружиться от умиления и красоты.

Знаю, совершенно глупая реакция для женщины моего возраста, которой уже положено принимать подобные пассажи спокойно, с толикой снисходительной благосклонности. Но мне слишком давно, а может быть и никогда, не дарили цветов просто, чтобы порадовать, а не потому что так положено, так надо.

Можно я хотя бы раз побуду простой, как три рубля, дурочкой и порадуюсь, что кто-то заморочился, чтобы произвести на меня впечатление? Впрочем, не “кто-то”, а он, именно он… Этот дурной, но искренний в проявлении своих эмоций мальчишка.

Пусть начали мы не очень хорошо, но тем, наверное, и слаще ощущается сегодняшнее утро. Психологи наверняка в голос бы прокричали, что это что-то из разряда нездорового, но мне, если честно, пофиг.

Здоровое, нездоровое – все одно: несбыточное, невозможное. Но вот сейчас, в данный конкретный момент безумно приятное.

Выпендрежник! – с улыбкой качаю головой, глядя на красочное, ароматное море.

– Ого, в честь чего цветник? – возвращает меня в мою совсем не красочную реальность ломающийся голос Дениски.

Вздрогнув, будто меня застукали за чем-то постыдным, моментально натягиваю привычную маску сдержанной отстраненности и суетливо поправив халат, безбожно вру собственному сыну второй день подряд:

– Да это строительная фирма прислала извинения, чтобы я поскорее поправлялась. Ну, и совет директоров, менеджеры – в общем, все по чуть-чуть.

Мое вранье и актерская игра не выдерживают никакой критики, но какое счастье, что подростки в четырнадцать слишком зациклены на себе, чтобы обращать внимание на то, что происходит вокруг, а тем более, с родителями. Вот и Денис не заморачивается. Просто кивает и, подняв большой палец вверх, идет на кухню.

Я облегченно выдыхаю и в который раз дивлюсь, насколько все в жизни относительно: в одно мгновение пренебрежение задевает за живое, в другое – становится спасением.

На мой вчерашний рассказ о травме руки на стройплощадке ресторана, сын отреагировал примерно также, разве что палец вверх не поднял и на том спасибо. Такое отношение, конечно, здорово задевает, но, как говорится, нет худа без добра. Было бы куда хуже, начни Денис задавать вопросы, ответов на которые у меня самой нет.

Весь вечер, лежа на кровати под тихое бормотание телевизора, я думала о Богдане Красавине и наметившихся переменах в наших отношениях. С чем это связано? Поменял ли боксерик свое мнение обо мне? Понял ли, что произошло недопонимание и никто не собирался делать ему сомнительные предложения? Или он просто переживает за мальчика-подростка, на которого могут обрушиться грязные сплетни? Последнее кажется маловероятным для плейбоя с самомнением с пожарную каланчу, но вчерашний день с успехом показал и доказал, что Богдан Красавин – нечто большее, чем поверхностный, разгульный образ звездного спортсмена. Он глубже, гораздо глубже. Осознание этого безумно манит. Нас же женщин медом не корми дай только разгадать какие-нибудь тайны, а уж от мужских не удержит ни одна сила. Но я пока держусь.

Это «пока» длится пару утренних часов, которые я посвящаю обычной рутине: приготовлению завтрака сыну, двадцатишаговому бьюти-уходу, йоге с ограниченным комплексом упражнений и завтраку с Надей.

Монастырская все два часа не перестает кудахтать над моей рукой и допытываться подробностей, но я хоть и мастер по танцам на одних и тех же граблях, на сей раз урок-таки выучила.

Извините, но разговор про приглянувшегося мужика чреват причинением такого добра, что не унести. Да и у меня накопились кое-какие свои вопросы: перво-наперво, что за пташку такую Наденька послала собирать информацию, что Красавин взбеленился до тихого бешенства.

Как оказалось, пташка – визажист и по совместительству какой-то посредник в сфере интимных услуг, вроде бы через нее зачастую устраиваются многие встречи очень богатых со знаменитыми, поэтому нет ничего удивительного в том, как Богдан воспринял интерес к своей персоне.

Монастырская, конечно же, начинает божиться, что она думать не думала о такой стороне вопроса, будучи просто в приятельских отношениях с пташкой, а мне хочется побиться головой об стол.

Боже, за что мне это?

Хорошо, что все более – менее разрешилось, и теперь можно… А, собственно, ничего не можно!

С этой мыслью еду в офис, слушая какую-то заунывную классику, пока от моего “не можно” не раздается звонок.