— Так, полежите, — говорит врач и, отложив датчик, снимает перчатки. Достав из кармана халата телефон, кому-то звонит. — Сергей Петрович, нужна помощь на приемном. У меня тут девочка с крохотным сроком. Не могу ничего понять толком по УЗИ. Спустишься? Ага, ждем. Так, выдыхайте, — говорит, бросив на меня взгляд. — Если будем сохранять, то вы должны научиться держать себя в руках. В вашем положении нервозность вредит плоду.

— Что со мной? Почему вы говорите, что надо чистить? — спрашиваю дрожащим голосом. — Просто… мы так долго с мужем пытались зачать ребенка, и ничего не получалось. Я очень боюсь потерять этого, — добавляю сдавленным голосом еле слышно.

Врач сжимает рукой мое запястье.

— Как вас зовут?

— Антонина. Тоня.

— Тоня, я не настаиваю на чистке, если не будет острой необходимости. Но если она будет, то мы ничего не сможем с этим сделать. Давайте дождемся еще одного врача. Мы вместе посмотрим вас и примем решение, хорошо? Не волнуйтесь раньше времени.

Легко сказать “не волнуйтесь”, когда решается судьба не твоего ребенка.

— Добрый вечер, — здоровается мужчина в халате, входящий в кабинет через вторую дверь.

— Добрый, — отзывается мой врач. — Сергей Петрович, посмотри, что тут.

Мне снова делают УЗИ. Щупают, долго обсуждают что-то своими терминами. А потом наконец позволяют одеться.

Сергей Петрович кивает мне, чтобы присела на кушетку, когда я уже снова в одежде.

— Антонина, я так понимаю, вы хотите сохранить беременность.

— Кто же не хочет? — спрашиваю я. — А можно?

— Шанс есть, — отвечает он и поправляет серебристую ручку в нагрудном кармане халата. — Но он очень небольшой. Есть риск, что вам придется лежать на сохранении если не всю беременность, то большую ее часть.

— Я готова, — отвечаю твердо. — Все что угодно, только бы сохранить малыша. А что со мной?

Он долго объясняет мне про отслойку плаценты и риски. И напоминает о важности госпитализации. И о том, что причиной отслойки может быть сильный стресс. А этого “добра” всего за два дня у меня было столько, что я понимаю, откуда взялась проблема.

— Так что, — заключает врач, — тут только госпитализация и наблюдение. Пока не могу точно сказать, на какой срок.

— Ясно, — киваю. — Я готова.

— Тогда идите к медсестре. Оформляйтесь и ждите, вас заберет сестричка из отделения. С собой тапочки, ночные сорочки, халат, белье, посуда, можно одеяло потеплее, у нас тут тонкие. Питание только больничное, лекарства частично за ваш счет. Список дадим завтра после осмотра и назначения лечения. — Сергей Петрович встает. — Жду вас на этаже.

— Спасибо, — произносит врач, которая меня принимала.

Я же спохватываюсь и благодарю врача, который уже практически скрывается за дверью.

— Что ж, Антонина, идемте оформляться, — говорит моя доктор и выводит в приемное отделение.

— Лариса Владимировна, еще одна женщина с болями, — говорит медсестра, как только мы появляемся в приемном покое.

Врач бросает взгляд на глубоко беременную девушку, которая хватается за живот и корчится от боли.

— Это уже, наверное, на роды. Заводите в кабинет, — кивает мужчине, который придерживает девушку за локоть. — Зоя Васильевна, Антонину оформляем в стационар.

— Как в стационар? — вклинивается Роман. — А что с ней?

— Отслойка плаценты, — невозмутимым тоном отвечает врач. — Нужна госпитализация. Антонина сама все расскажет, но сначала надо оформиться.

Я усаживаюсь на стул перед медсестрой, и минут двадцать мы заполняем документы. Рома опять маячит по приемному покою, раздражая меня еще сильнее. Но я стараюсь дышать глубже, вспоминая слова Сергея Петровича. Ребенку нужна спокойная мама, иначе я рискую так и не увидеть своего малыша.

Наконец бюрократическая часть заканчивается. Мне вручают карточку, и я встаю.

— Ждите, вас заберут на этаж, — произносит медсестра.

— Спасибо, — отзываюсь и подхожу к мужу.

— Тонь, что все это значит? Ну, эта отслойка?

— Я еще сама не до конца понимаю, но врач сказал, что мне надо лечь в больницу.

— Надолго?

— Может, до самых родов.

— Черт, — тихо произносит мой муж и приглаживает волосы.

— Ром… — произношу и сглатываю. Как же сильно я не хочу зависеть от него! А еще меньше — просить о чем-то. Но больше пока некого.

— Говори, — отзывается он.

— Мне надо привезти вещи. А еще сказали, что лекарства частично за мой счет.

— За наш счет, — поправляет меня Рома. — Сколько надо?

— Не знаю пока. Завтра все скажут.

— Пиши список, что нужно, я все привезу.

— Хорошо. Только утром привези, сейчас не надо. Там одежда, одеяло, ноутбук, зарядное для телефона, посуда.

— А ноутбук тебе зачем? Я позвоню Караеву, скажу, что ты на больничном.

— Ром, я… меня на работе сократили, — выдавливаю из себя.

— Чего? — тянет он, хмурясь. — Не имеют права, ты беременна.

— Там кроме меня некого сокращать. Маринка мать-одиночка, а начальница… жалко ее, всего два года до пенсии.

— Да ты в декрете будешь года три. Тебя и сокращать не нужно, и так зарплату не платить. Не надо этого самопожертвования. Завтра позвоню Евгеньевичу и скажу, что ты на больничном.

— Я уже подписала документы, — признаюсь.

Рома крепко сжимает челюсти, а я отвожу от него взгляд и сжимаю ручки висящей на плече сумки.

В конце концов, не ему принимать решение, что мне делать со своей работой.

— Разберемся, — мрачно бросает он. — Пиши список.

Захожу в наши сообщения, чтобы сбросить список, и сглатываю внезапно подкативший ком в горле. Там сердечки, ласковые слова, признания в любви. Там все то, что осталось в нашем браке “до”, потому что “после” такого уже не будет. Измена моего мужа разделила этот брак на две части.

Быстро набираю список и отправляю Роме, а потом поднимаю на него взгляд.

— Привезешь это все и больше не приезжай, — говорю то, что произносить очень больно. Но врач сказал исключить все, что влияет на стрессовое состояние, и я намерена сделать это.

— Как это? Почему? — хмурится мой муж.

— Потому что дальше мы с малышом сами, — отвечаю еле слышно.