После холодного душа жаркая погода показалась и в самом деле райской. Туман плавился, тек вдоль заросших тропинок, и густой раскаленный воздух можно было резать ножом. Мягкий и легкий ветер быстро сушил одежду и промокшие кроссовки, выгоревшие на солнце волосы Элины и Ромы посветлели еще сильнее. Золотистые блики играли на прядях и отражались в крупных каплях росы, делая их похожими на драгоценные камни. Ринат невольно поймал себя на том, что сравнивает их с блеском граненых золотых топазов.

У невысокого — в добрых полметра — травянисто-осыпного берега речушки он остановился и сбросил рюкзак. Элина выжала остатки воды с волос и изящно подвязала их пестрой косынкой, а он вдруг протянул ей каску: синюю, поцарапанную и кое-где побитую.

— Это зачем? — нахмурилась девушка.

— Надевай. Сейчас увидишь, — кивнул Ринат и, заметив, что она не справляется, подошел ближе, сам распутал ремешки, задержав на мгновение руку, убрал под каску выбившуюся рыжеватую прядь. Застегивая тугой фастекс под ее подбородком, дотронулся до нежной, не тронутой загаром кожи. Туманно-солнечное марево вокруг задрожало, наполнившись густым и горячим воздухом, и только руки, словно чужие, по-прежнему оставались холодными, бережно храня тепло и нежность светлой кожи с легкими веснушками — застывшими каплями золота.

Элина подергала каску в разные стороны, проверяя, хорошо ли она сидит, и наваждение пропало. Ринат тряхнул головой и взъерошил волосы, сбрасывая неожиданный морок. Поймав хмурый взгляд Федора, наклонился, поднял с земли веревку и систему страховки, надел девушке обвязку вокруг пояса, на части обвязки, что обнимала хрупкую и худую спину, закрепил карабином веревку с крепким, надежным узлом, второй конец вручил Роме.

— Речка Аршат — приток Улай-Су, маленькая и миролюбивая, — произнес он, заглянув с берега и увидев, как быстрый поток мчится, сверкая и брызгаясь, а глубоко на дне гладкими, округлыми боками тускло поблескивают камни. — У нас тут почти равнина, поэтому серьезной опасности нет, но в горах вы должны быть готовы ко всему. Вот так должен быть застрахован технический лидер, или тот, кто отправляется через реку первым. Элина, повернись.

Девушка послушно повертелась, демонстрируя парням узел, цепляющийся за карабин, встегнутый в обвязку на плечах.

— Верхняя часть обвязки называется «бабочка», а узел, который ее держит — «полусхватывающий тормозящий». Можно завязать и обыкновенную двойную восьмерку, но этот узел за счет своей подвижности легче контролируется самим идущим. Короче, больше маневренности. Рома, ты стоишь выше по течению и в случае срыва аккуратно выдаешь веревку, чтобы нашего лидера не трепало по всей реке. А мы с Федором стоим ниже и, если Элина срывается, начинаем ее быстро притягивать к берегу. В этом заключается командная страховка, ничего сложного. Именно поэтому технический лидер должен быть поменьше и полегче: в случае чего, его придется вытаскивать, а остальных — вряд ли. Элина, если ты окажешься на том берегу — кричи «земля». Ясно?

Девушка кивнула, опасливо поглядывая в сторону реки. Аршат был всего лишь притоком большой и мощной горной красавицы Улай-Су, а потому не таким быстрым и сильным, но и его глубина выше пояса и бурное течение, бьющееся по камням, доверия не внушали. зато вселяли надежду крепкие, сильные руки и ободряющие улыбки ребят, мирное и теплое солнце, скатившееся за полдень, легкая и чуть насмешливая улыбка охотника.

— Пошла, — коротко приказал он, и Элина, глубоко вздохнув и зажмурившись от страха, шагнула с крутого берега в течение и сразу же оперлась на сложенные вместе трекинговые палки.

Ледяная вода стиснула ноги, ступни мгновенно заледенели. Под ногой шевельнулся камень, укатился в сторону, и со следующим шагом девушка провалилась по колено, а потом — почти сразу по пояс. Несмотря на жаркий день, река была ледниковой и не прогревалась даже в такую хорошую погоду. Едва не рухнув лицом вперед, Элина вскрикнула. Палки заскользили, теряя опору, течение тащило их прочь и захлестывало до футболки, обдавая лицо и руки леденящими брызгами. Стоять было трудно, девушка пошатнулась, оступилась.

— Не задерживайся, иди! — Ринат попытался перекричать шум и грохот воды и камней. — Идти легче!

Она послушалась. Сделала шаг, затем другой, немного осмелев — выпрямилась, ощущая, как за спиной сквозь карабин шевелится веревка. Всегда легче идти по опасному пути, зная, что у тебя надежный тыл за спиной.

Но вот гладкие валуны на дне подвели. Сильное течение, брызнув особенно высоко на крутых бурунах, потащило прочь и палки, и саму девушку. Потеряв опору, Элина неловко взмахнула руками, повалилась набок и глотнула воды. Она и сама не успела понять, как это произошло, а вода неожиданно оказалась везде: сверху, снизу, со всех сторон. Она ослепительно сверкала под солнцем и давила на голову даже сквозь каску, заливалась горечью в нос и скреблась в горле каким-то песком. С трудом вынырнув, Элина запуталась рукой в веревке, хотела крикнуть, чтобы страховку ослабили, но вновь ледяной поток рванулся в грудь изнутри. Отплевываясь и кашляя, она словно сквозь плотную завесу слышала ругань брата и строгий крик руководителя, больно ударилась плечом и коленом, почувствовала, как в каску сзади влетел еще один камень. От холода все тело свело судорогой, и она была уже не в силах сопротивляться быстрому течению. Ее поволокло куда-то в сторону, и яркое солнце ударило сквозь прозрачную кромку воды.

Резкий рывок протащил ее через самое глубокое место, и вдруг вода ушла: теперь она лежала на камнях, судорожно хватая воздух. Колени сами собой прижались к груди, ее затрясло от сковывающего холода. Кто-то подхватил ее с земли, укрыл теплым махровым полотенцем, принялся растирать руки и плечи. Она задыхалась, отплевываясь, и всхлипывала.

— Элина, посмотри на меня. Посмотри на меня, я здесь, все хорошо, — сквозь туман пробрался мягкий, спокойный голос Рината, и девушка с трудом заставила себя открыть глаза, встретила его добрый и встревоженный взгляд. Он сидел на камнях рядом с ней, Федор и Рома уже спускались бегом с крутой насыпи.

Федор кинулся к Ринату, схватил его за ветровку и рванул на себя:

— Ты псих! Она чуть не утонула!

— Но ведь не утонула. У нее была страховка, по факту за нее отвечали мы, — спокойно возразил охотник. Федор возмущенно раскрыл рот, но он перехватил его руку, держащую воротник, заломил за спину и негромко добавил:

— Вы попросили меня помочь — я делаю все возможное. За два дня нельзя научить людей всем основам безопасности, а вы ведь помните, что бывает с теми, кто сунется в тайгу неподготовленным. Вы должны знать, с чем можно столкнуться, любому страху надо смотреть в лицо.

— Чокнутый, — прошипел Федор, потирая запястье, когда охотник отпустил его. — Элечка, как ты?

Девушка неловко улыбнулась и кивнула, зябко кутаясь в полотенце. Пальцы у нее все еще дрожали то ли от волнения, то ли от холода, и Ринат сам снял с нее каску.

— Все, хватит на сегодня экстрима. Вечером вспомним узлы, остальное завтра. Помогите мне собрать костер, сегодня ночуем в палатке.

— Опять репетиция? — недовольно хмыкнул Федор. Охотник только усмехнулся в ответ. Отдав Элине свою куртку, первым пошел вдоль лесистого берега искать хворост и валежник, и парни вскоре присоединились к нему. Элина, немного передохнув, вытряхнула из рюкзака палатку и принялась воевать с непослушным тентом: времени у нее на это было предостаточно.

Через полчаса на берегу весело затрещал костер. Элина подобралась к нему поближе, стараясь вобрать в себя все то мягкое, обволакивающее тепло, исходившее от яркого живого золота пламени, протянула озябшие руки, и только прыгнувшая на штормовку искра заставила ее отшатнуться, опомниться.

Стряхнув искру, она обняла колени руками, положила на них подбородок. В груди ворочался большой колючий комок, готовый рвануться наружу то ли слезами, то ли истеричным смехом. Ей не верилось, что сегодня она могла умереть, ведь так странно и так неправдоподобно умирать в самый разгар жизни. Однако во рту все еще стояла сладковатая горечь речной воды, волосы слиплись от песка, и болело ушибленное колено — ей ничего не показалось.

На небе одна за другой зажигались звезды, и на фиолетовом полотне сумерек горы казались обрисованными черным графитом — такие четкие и стройные ряды вершин и мягких изгибов перевалов. Ночная птица ухала глубоко в лесу, и Элине сделалось не по себе от того, насколько она, да и все они, рядом с таким большим миром маленькие и беспомощные. Ведь, если бы она сегодня захлебнулась в этой дурацкой мелкой реке, ничего бы не изменилось: не рухнули бы эти горы, которые наверняка видели и не такие трагедии, точно так же зажглись бы звезды. Быть может, рухнул бы их личный маленький мир, но каким же он был ничтожным на этой большой земле.

Она подняла взгляд. Самое удобное бревно в качестве сиденья мужчины уступили ей, а сами расположились на ковриках с другой стороны огня, и Ринат объяснял какой-то замысловатый узел. Федор ругался, только сильнее путая веревки, молчаливый, но способный Рома помогал ему. От пламени дрожал воздух, и лица казались туманными, неясными. Словно почувствовав чужой взгляд, Ринат обернулся. Пламя заплясало в его прищуренных глазах цвета гречишного меда, и Элина невольно улыбнулась, чувствуя, как краснеет то ли от близкого жара, то ли от того, что он сам так близко, смотрит на нее и улыбается одними уголками губ.

Теплый ветер волной окатил ее с ног до головы, будто кто-то обнял, и уже не хотелось сжиматься в комочек, жалобно притулившись к костру — наоборот, хотелось улыбок, смеха, объятий. Хотелось, чтобы вот так — и руки, и сердце нараспашку, чтобы обнять эти горы, эту реку, которая невольно заставила его о ней позаботиться, и этот теплый сухой ветер, согревшийся днем под палящим солнцем и теперь щедро делящийся остатками тепла.

А он, едва улыбнувшись ей, снова отвернулся, продолжая объяснять Федору принцип завязывания узла грейпвайн для закрепления вещей или надежного соединения концов веревки. Отблески пламени играли на его лице, протягивая вдоль него тени, отчего темнее казалась щетина, острее — скулы и глубже — глаза.

Уже не впервые, в который раз с часа их знакомства она думала о нем. Как он может так легко жить без чувств, не знать, как это — всем сердцем любить и жаждать в ответ такой же безумной, безрассудной любви от целого мира? Разве можно вот так сидеть у костра и не замечать уютного потрескивания поленьев и рассыпающихся в темном небе золотистых искр, слышать ночную тишину, густую и вязкую, наполненную звуками и шорохами, плеском реки, шелестом крыльев и ветра по палатке? Жизнь без чувств напоминала картину без красок. Контур есть, смысл вроде тоже присутствует, а вот внутри — строгая, грустная пустота.

Но Ринат не выглядел ни унылым, ни строгим. Даже напротив: он чуть заметно улыбался, легко и быстро помирившись со вспыльчивым Федором, щурился от жаркой близости огня, небрежно перешучивался с Ромой. И, изредка ловя его увлеченный и в то же время несколько задумчивый взгляд, девушка и сама улыбалась, и было ей после дневных купаний холодно — а стало жарко. Впервые после того, как ей пришлось рассказать об исчезновении сестры, она вновь чувствовала живой саму себя.

Костер догорал и уже не давал так много тепла. Федор ушел спать, сочтя день весьма непростым, Рома собрался окунуться перед сном, сказав, что после болезни для него именно чистая речная вода — лучшее лекарство, а Ринат молча подбросил в огонь пару небольших поленьев. Закутавшись в большую не по размеру штормовку, Элина тихо подошла и села рядом.

— Тут теплее? — усмехнулся охотник. Девушка ничего не ответила, только замерла, глядя, как беснуются искры, выплясывая джигу на углях. Рукава штормовки горько и терпко пропахли дымом.

— Можно я здесь… с тобой, — прошептала она и придвинулась ближе. То ли таинственная, завораживающая пляска огня так вскружила голову, то ли сладкая и хрусткая ночная прохлада опьянила запахом реки, хвои и пепла, то ли просто замерзшее от долгого страха сердце истосковалось по простому и надежному теплу другого сердца и жестких, но ласковых рук.

Осторожно и невесомо, боясь спугнуть мгновение тишины, Элина прислонилась щекой к руке сидящего рядом мужчины. К ее счастью, на нем была легкая водолазка с длинным рукавом: прикосновения к обнаженной коже, мягкой и разгоряченной от огня, она бы не выдержала. Замерла, едва дыша, почувствовала, как плечи охотника слегка напряглись. На бревне было достаточно места, и он мог отодвинуть ее, отодвинуться сам, в конце концов, просто подняться и пересесть подальше, но не стал — только взглянул удивленно и немного растерянно.

Элину как отшвырнуло на другой конец бревна. Мучительно краснея и больше всего на свете мечтая провалиться сквозь десять этажей, она закусила губу и уставилась в землю, делая вид, что увлечена необычным серебристым песком. Ночной ветер, скользящий по разгоряченным щекам, вдруг почудился сырым и холодным, и девушка вздрогнула от неожиданности, когда тяжелая и теплая ладонь легла ей на колено.

Ринат смотрел на нее без тени усмешки.

— Ты чего? Иди сюда, — тихо сказал он. И дважды повторять не стоило.

Элина скользнула ему под руку, и в уголках глаз стало горячо уже не от пламени, а от нестерпимо жаркого чувства, от которого сердце бьется в горле и становится тесно в груди.

Грея руки, она искоса поглядывала на сидящего рядом человека. Немногословность — это мнимая загадочность, которая всегда манит живущих с душой нараспашку. Люди опасаются собственных чувств, боясь, что искренность может им навредить или выставить смешными, но охотникам нет нужды ничего скрывать: со временем чувств остается все меньше и меньше, и к сорока годам чаще всего не остается совсем.

Но Элина видела, что Ринат — не такой, как все. Рома, несмотря на более юные годы, уже был со всеми одинаково весел, прост и равнодушен, и это его равнодушие позволяло ему быть проще, не задумываясь о последствиях. А его старший товарищ, наоборот, чаще всего молчал, потому что не мог подобрать слов, стараясь никого не оскорбить и не задеть.

— Ты на меня не сердишься? — вдруг спросил он.

— За что?

— За реку.

— Да нет, конечно. Это тренировка, я поняла.

— Расскажи мне о сестре.

— Ну… — Элина замялась. — Она была очень красивая. Такая же рыжая, как Федор. Они были вообще во многом похожи…

— Не то, — вдруг перебил Ринат и серьезно посмотрел на нее. — Это неважно, какие у нее были волосы, какого цвета глаза и сколько любимых платьев. Внешних деталей недостаточно, чтобы узнать человека, и тем более после смерти они становятся ненужной картинкой. Смерть стирает лица, и в том числе из сердца и из памяти. Расскажи, какой ты запомнишь сестру. Какой ты ее знала и любила. Наверняка ведь не за рыжие волосы. И не за сходство с братом.

— Она любила петь, — неуверенно начала девушка. — У нее был очень красивый голос, и его, наверно, я запомню лучше всего. Пела она непонятно, на чужом языке, говорила, что это язык людей, которые умеют говорить с животными и птицами, с ветром и рекой. Это пение и правда было похоже не на человеческую речь: звуки, гласные, протяжные, переливчатые, как будто вода или воздух и вправду обрели голос… Она пела, когда заплетала волосы, пела, когда готовила, убиралась, мыла окна. Это всегда были очень грустные песни.

— Птица поет потому, что она так сделана природой. Человек поет либо в большой радости, либо в большом горе, — задумчиво заметил Ринат. Элина помолчала и продолжила:

— Она была жуткая сладкоежка, но больше шоколада любила кислые ягоды. Смеялась над нами, когда мы не могли съесть на спор целую горсть клюквы или брусники за раз. Любила ветер и дождь, была маленькая — не хотела уходить домой даже под ливнем, выросла — обожала гулять под дождем и на работе нарочно забывала зонтик. Всегда рисовала на полях в книгах, тетрадях… дневниках. Никогда ни на что не обижалась, но влюбленность свою приняла очень близко к сердцу, как помешалась на нем, только и слышно было: Артур, Артур — и никогда «мы», как часто бывает у влюбленных. Тогда же она и увлеклась историей о горном сердце. Хотела, чтобы Артур ее по-настоящему полюбил. Хотела сделать весь мир лучше, а в итоге сломала свой собственный.

Элина почувствовала, как голос дрожит, и умолкла, торопливо договорив. Ринат осторожно коснулся ее локтя:

— Но вы ведь не видели ее… после известий. Блокнот — это еще ничего не значит, она могла его потерять, могла и оставить нарочно. Может быть, она хотела, чтобы вы ее искали.

— Но к чему такие сложности?

— У каждого свой путь. И никто не может пройти чужой дорогой за кого-то. Можно объяснить другому, но нельзя за него понять. Можно указать направление, но нельзя прожить всю жизнь человека вместе с ним. Может быть, она хотела, чтобы вы пошли за ней, но своей дорогой, — добавил он.

Они долго еще сидели молча, и каждый думал о своем. А перед Ринатом открывался перекресток двух дорог: своей — и той, по которой ушла незнакомая девушка.