— Прости меня, Отец, ибо я согрешил.

Ветер поднялся вокруг церкви, и снег задувал в высокие витражи. Я слышал и чувствовал это. Холод, злость, яростный вой бури, который закручивался в моей груди и горел там, как свечи на алтаре нашей маленькой церкви. Я сделал глубокий вдох.

Успокойся! Позволь ей унести тебя на своих крыльях. После этого не будет ничего, кроме спокойствия. Только тишина.

Пахло воском и сырым деревом. Мне нравился этот запах. Он сближал меня с Господом Богом и позволял стать единым целым с моей задачей, моим предназначением.

— Я не был здесь несколько дней... Я...

Ну... - пробормотал он.

Он должен сказать.

Мои пальцы крепче обхватили четки. Бусины скользнули по моей руке, гладкие и теплые. Рука, которая принадлежала только Богу. Как и любая другая часть моего тела. Я готовился к встрече с нашим Отцом. Физически и духовно.

Я стиснул челюсти.

— Говори, сын мой!

Все мы были детьми Всемогущего, даже те, кто каждый день рассказывал мне самые гнусные вещи. И это было хорошо, ведь я был их пастырем, и от меня зависело их наказание.

— Я снова посмотрел на нее.

Его голос звучал хрипло, и было более чем очевидно, что он пил. Возможно, я не мог посмотреть ему прямо в глаза через цветистую решетку исповедальни, но он приходил часто и почти всегда перед этим выпивал изрядную порцию своего домашнего Аквавита. Резкий запах тмина заставил мой чувствительный нос сморщиться. Я не так давно оказался в этой глуши и только что был рукоположен в священники. Многие жители этого безбожного месте считали, что я слишком молод для столь весомой и почетной задачи, но что я мог сказать... Эти ублюдки не получат никого другого, потому что ни один здравомыслящий человек не согласится добровольно переехать в самую маленькую общину посреди норвежского леса, где все знали всех и говорили обо всех и обо всем. Мне было все равно. Я ни с кем не разговаривал, пока этого не требовала моя работа. И мне было все равно, что говорят другие. Бог был со мной, меня больше ничего не волновало.

— Я... я смотрел на нее и на этот раз прикоснулся к ней, Отец...

Из его горла вырвался смешок, наполовину восторженный, наполовину с отвращением к самому себе.

— Я сделал это, и, боюсь, мне понравилось.

У меня перехватило дыхание, и я даже не заметил этого, и в данный момент я не чувствовал необходимости продолжать разговор, потому что ждал голоса Бога, который всегда обращался ко мне, когда я пытался усмирить бурю.

Готапт — так называлось это место, затерянное посреди норвежского леса Значение этого слова, состоящего из двух отдельных, является "потерянный".

Поначалу я недоумевал, почему город так называется, кому могла прийти в голову идея назвать так общину, находящуюся под Божьим оком. Но с каждым днем, проведенным здесь, смысл становился все яснее.

— Ты поговорил с Альмой, как я тебе велел?

Мне нравилось ощущать, как бусинки четок скользят сквозь мои пальцы, такие круглые и совершенные. Полный контраст с крестом с острыми концами, который соединял их в конце.

— Я не хочу с ней разговаривать.

— Почему?

На мгновение меня охватил гнев, но он исчез так же быстро, как и появился. Я хорошо контролировал импульсы, но терял концентрацию, когда кто-то не следовал указаниям Создателя. Альма была доброй душой этого сообщества и в молодости проходила психологическое обучение. Все, кто считал, что у них больше нет всех свечей на алтаре, шли к ней.

— Потому что тогда я не смогу сделать это снова.

Холодное покалывание пробежало по моим лопаткам и спине, прямо по тем местам, на которых я вытатуировал огромный крест. Что-то в его голосе мне не понравилось.

Совсем.

И мне не нужно было ждать, пока Бог заговорит со мной, чтобы узнать, что Он скажет.

— Значит, ты хочешь сделать это снова?

Мой голос был таким же мрачным и грубым, как и мои мысли.

Он молчал. Извивался, словно личинка, вытащенная из земли, обнажая свое беспомощное белое тело. Я узнал его уклончивый взгляд сквозь темную решетку исповедальни, его красное лицо, опухшее от чрезмерного употребления алкоголя, и его губы, открывающиеся и закрывающиеся в замешательстве.

— Как я могу покаяться, Падре?

На мгновение я откинул голову назад, отгородился от всего и сделал глубокий вдох, наполняя легкие ароматом свечного воска и впуская Бога.

Когда я снова открыл глаза, мой фокус был четким и ясным.

— Выйди на снег.

Ветер глухо завывал вокруг церкви.

— Беги в лес и принеси себя в жертву нашему Богу! Покажи Ему, что ты готов позволить Его буре очистить тебя! Пройди ради Него путь позора!

— Но... куда мне идти, Отец Айзек?

— Он будет направлять тебя, как направляет всех нас.

Бусины моих четок скользнули по моим пальцам, как гладкие стеклышки, когда я бросил их в карман моей мантии.

— Но... я не могу... там же холодно и штормит.

— Хвала Иисусу Христу.

Сложив руки и опустив взгляд, я закончил исповедь. Пусть бежит. Пусть замерзнет и страдает. Потому именно этого Господь требовал от него сейчас.

— На веки вечные. Аминь, — неохотно пробормотал мой собеседник и, тяжело дыша, поднялся, чтобы покинуть исповедальню.

Его шаркающие шаги удалялись по коридору, а затем тяжелая дверь захлопнулась. Моя челюсть задрожала. Я задержался в кабинке еще на несколько вдохов.

Я слышу тебя, Отче. Я слышу и чувствую тебя.

Свечи мерцали, пока я шел между простыми деревянными скамьями к выходу. Прежде чем покинуть церковь, я еще раз взглянул на алтарь и перекрестился.

Я чувствую тебя. Будь со мной, Отче!

Снег хлестал меня по лицу, а холодный норвежский ветер трепал мою черную мантию. Его следы быстро замело, но меня вел инстинкт. Между деревьями и посреди снежной бури. Холода я не чувствовал. Только уверенность в том, что задание должно быть выполнено. Я узнал его далеко впереди среди костылях стволов. Он повиновался. Это хорошо. Время от времени до меня долетали обрывки ругательств.

"Гребанный священник!"

"Никому здесь не нужен этот мерзкий ублюдок!"

"Богу все равно на нас наплевать.

"И если я должен... тогда..... Грязный священник!"

О, Богу на всех нас наплевать, сынок. Бог защищает беспомощных. И наказывает виновных. Может, и ты, ублюдок, будешь прощен, когда предстанешь перед Ним. Это зависит только от Него.

Дрожа и ругаясь, фермер побрел дальше, в серый вечер. Снег закрывал мне обзор. Все расплылось рваными гранями. На краю горы он остановился и, сгорбив плечи, уставился вниз, в пропасть. Этот лес был полон опасностей. Можно было заблудиться, подвергнуться нападению или оступиться и упасть головой в расщелину. Одно было неизбежно: пока он здесь бродит, этот лес, нет, все это место и окрестности представляют опасность для каждого дитя.

В следующее мгновение я оказался прямо за ним, как бесшумная темная тень. Он не заметил меня, потому что был слишком занят ругательствами.

— И что теперь? И что теперь, жалкий ублюдок?

— А теперь...

В следующее мгновение мой богато украшенный серебряный клинок оказался у его горла.

— Мы произнесем молитву "Отче наш".

— Что за...

Его гортань подпрыгнула под моим ножом, и он застыл, как будто буря превратила его в камень.

— Что за черт?

— Отче наш, сущий на Небесах, — прохрипел я ему в ухо. — Да святится Имя Твое. Да приидет царствие Твое. Да будет воля Твоя.

Он сопротивлялся мне, но я оказался сильнее, чем он ожидал.

Лезвие скользнуло по его горлу, словно само по себе, и насыщенно-красная кровь залила белый снег у наших ног.

— Как на небе, так и на земле.

Это был не более чем шепот, который все еще срывался с моих губ, но этого было достаточно. Он мог слышать меня. Массивное тело дернулось и распрямилось под моей хваткой, но было уже слишком поздно.

Когда я отпустил его, он упал на колени, захлебываясь, и несколько мгновений смотрел на меня.

Растерянный. Испуганный. Поконченный.

Когда он упал лицом в свежее, белое великолепие, его кровь пропитала невинную белизну зимы, я почувствовал глубокое внутреннее удовлетворение. И когда он дернулся и испустил последний вздох, я наклонился, чтобы очистить свой клинок снегом, который он только что осквернил.

На богато украшенной серебряной рукояти было написано Consummatum est. Свершилось.

Возможно, я пробыл здесь недолго, но я изучил каждую пещеру и расщелину в этом районе. Вокруг Готапта было по меньшей мере миллион способов заблудиться навсегда...

Буря уже осыпала тонким слоем пудры неподвижное тело у моих ног. Я медленно расстегнул воротник и сбросил мантию. Рубашка и брюки соскользнули с моего тела, и я вышел на край горы обнаженным, каким создал меня Бог, чтобы открыть себя чистой силе природы, которую Он мне послал. Холод рвал мою плоть, пронзая кожу тысячью ударов, и по всему моему телу прокатилось блаженное облегчение.

И прости нам грехи наши, как мы прощаем должникам нашим.