Думал, думал Иван да Васильевич царь,

Всей Руси самодержец, и грозен, и лих,

Где б ему отыскать удальца-молодца,

Что державу, и скипетр, и книжку про них

Раздобудет ему. И нашёлся такой –

Фёдор Барма ярыжка – возьми да возьмись.

Растекись, его удаль, точёной строкой,

А строка – растекайся по древу, как мысль.

Прибыл он в Вавилон. Средь развалин глухих,

Где людская нога не ступала века,

Навсегда обречён за былые грехи

Полифемообразный циклоп-великан.

Невозможные змеи ползли по камням,

Впрочем, древние стены покрылись листвой.

От листвы уцелела гранитна скамья,

И на ней Барма спал с великана сестрой.

Двадцать лет он проспал. С нею жил – не тужил,

Двадцать лет на него Вавилон

Пялил грудой развалин свои этажи

И предсказывал будущность криком ворон.

Вспомнил Барма однажды, – и тотчас достал

Всё, что он обещал православну царю.

На обратном пути, по знакомым местам,

Собиратели истин жевали урюк.

И спросил Барму царь, сам Васильич Иван:

– Что ты хочешь, о Барма, из царской казны?

Хочешь – выстроишь город из кедров-Ливан,

Иль любого боярина – хочешь – казни!

– Ничего мне не надо, не бью я челом,

Хоть и щедрость твоя, как моря, глубока, –

Только годика три, а потом – ничего

Предоставь мне бродить по твоим кабакам!

Ты по-царски сумеешь меня одарить,

Предоставь мне отраду из лучших отрад:

Я хочу лишь безданно-беспошлинно пить

В кабаках всей России три года подряд!