Спустя несколько минут, не выдержав потока входящих сообщений, я перевожу телефон в режим “ полёте”. Если бы можно было так же просто отключить эмоции.

Но я пытаюсь. Сажусь ровнее, улыбаюсь, киваю в нужных местах, задаю обезличенные вопросы про школу, про отпуск, про рыбалку на Днепре. Вроде получается поддерживать диалог, задавать “правильные” вопросы, но чувство такое, будто говорит оболочка, а не я. Внутри пустая ватная тишина, а поверх — горячо-холодные рывки стыда и злости. В груди тесно, во рту металлический привкус, пальцы кутаются в салфетку — и я не замечаю, как мну её до ломких заломов.

Я делаю глоток воды — не помогает: металлический привкус тревоги всё равно царапает язык. В ушах звенит, в висках натянутая струна, сердце то проваливается куда-то в живот, то бухает слишком громко — так, что кажется, это слышат за столом. Я чувствую, как по спине скользит холодок, а ладони становятся липкими, хотя в комнате не жарко.

В голове только одно: сколько людей уже увидели это? Сколько ещё увидят к вечеру, завтра, через неделю? Прокатилось ли это дальше, чем я могу себе представить? Видел ли Янковский?

Мамин взгляд время от времени мягко цепляется за моё лицо, задерживается на секунду дольше, чем надо. Но при гостях она не спрашивает: поддерживает тему, смеётся шутке Петра, поправляет салфетки, наливает своему мужчине вторую порцию окрошки. И за эту её деликатность я благодарна. Знаю — спросит потом, когда мы останемся вдвоём. Надеюсь, потом у меня уже будет ответ. Сейчас его нет.

Делаю над собой усилие и пытаюсь улыбнуться маме. Щёки будто стянуты изнутри, но, когда смотрю на неё, становится легче: любовь её и правда красит — мама выглядит моложе, свежее, счастливее. Я вдруг остро понимаю, как сильно хочу, чтобы у неё всё получилось, как бы ни шатало сейчас меня саму.

Не подавляю внутренний порыв, тянусь и обнимаю маму, прижимаюсь щекой к её тёплому плечу и, чувствуя, как в горле подступает ком, поднимаю бокал и произношу тост:

— Мамочка, я поздравляю тебя с днём твоего рождения. Желаю оставаться всегда такой цветущей, счастливой и любимой. Я тебя очень сильно люблю, — целую маму в щёку, и мама тут же обнимает меня в ответ, крепко, по-другому, чем обычно — будто тоже держится за этот момент.

— И я тебя, моя девочка. Горжусь тобой, — шепчет она, и от слова “горжусь” внутри больно и тепло одновременно. Если бы она знала…

Мама выпрямляется, поворачивается к гостям, и уже громче, почти бодро:

— Кстати, Илья, твоему папе я уже рассказывала, но не могу не поделиться. Ника в этом году закончила столичный университет с красным дипломом. Моя умница.

На секунду дёргаюсь: “красный диплом” звучит как ирония судьбы на фоне того, что сейчас творится в сети. Во рту становится сухо, но я стараюсь улыбаться, как будто у меня нет второго, страшного “портфолио”.

— Поздравляю, — искренне говорит Илья, и в его взгляде я не ловлю ни тени насмешки, только живой интерес. — Какая специализация?

— Юриспруденция, — отвечаю, чувствуя привычный автоматизм этой фразы.

— Магистратура? — не отстаёт он.

— Ох, нет, — качаю головой и краем глаза ловлю гордый, но чуть встревоженный мамин профиль. — Я пока на паузе. Хочу понять, куда двигаться дальше.

Хотя понимаю, что еще вчерашние знания по уголовке внезапно могут пригодиться мне самой.

— Не по образованию? — вступает в диалог Пётр Вячеславович, смотрит внимательно и заинтересованно.

— К сожалению, нет, — вздыхаю, но стараюсь не звучать жалобно. — Не хочу тратить время на развитие не в той профессии.

На языке вертится фраза, что жизнь уже слишком много сил сожрала не туда, но я глотаю её вместе с глотком воды.

— А есть другие варианты? — Пётр чуть склоняет голову. — В столице жизнь не дешевая.

Внутри на секунду кольнуло: он прав. К сожалению, я слишком хорошо это знаю. Последний год я не жила, а выживала в Москве. Долги и бесконечные подработки истощили меня морально и физически; иногда казалось, что я разлилась тонким слоем по всему городу — по кофейням, складам, ночным сменам.

Но если бы не они, я бы не встретила Никиту. И от этой мысли всё внутри болезненно сжимается и одновременно теплеет. Я уже не могу представить свою жизнь без него, как будто из моего дня выдернули опору, на которую я только начала опираться.

Если честно, я бы сейчас хотела, чтобы он сидел рядом. Чтоб познакомился с моей мамой, улыбнулся ей своим редким тёплым взглядом, налил бы ей морса и пошутил про окрошку. Не знаю, почему не позвала его с собой. То ли побоялась перегруза для мамы, то ли самой стало страшно сделать этот шаг “вместе”.

— Да, не из дешёвых, — подтверждаю вслух, делая вид, что шучу, хотя сама в этом давно не вижу ничего смешного. — К осени что-нибудь придумаю.

— Если что, у нас в школе всегда найдётся местечко для специалиста с красным дипломом, — по-доброму усмехается Пётр Вячеславович.

— Буду иметь в виду, Пётр Вячеславович, — киваю благодарно, хотя и не уверена, что когда-нибудь вообще всерьёз задумаюсь о работе в школе.

Несмотря на то, что мама педагог, я никогда даже не рассматривала вариант “пойти по маминым стопам”. Да и она не настаивала: всегда говорила, что школа — это не просто работа, а образ жизни, и он подходит далеко не каждому.

Но сам факт, что у меня есть хоть какой-то “запасной выход”, неожиданно чуть унимает дрожь под рёбрами. Как будто где-то в стороне приоткрылась маленькая дверь с надписью ”если всё совсем пойдёт к чёрту, здесь тебя не прогонят”.

После чая с тортом Пётр, поглаживая свой плоский живот и довольно щурясь, произносит:

— Вечер такой тёплый, грех сидеть дома.

— Отличное предложение, Пётр Вячеславович, — мама буквально расплывается в улыбке, а потом поворачивается ко мне: — Пойдёшь с нами?

Она смотрит с ожиданием, и на секунду мне становится неловко отказываться, но сил изображать лёгкость у меня больше нет.

— Спасибо, но я, наверное, останусь дома. Приберу тут, — улыбаюсь так мягко, как могу. — И лягу пораньше. В поезде почти не спала.

Часть правды. Вторая часть — что я просто не выдержу сейчас ещё пару часов вежливости и разговоров, когда под кожей всё зудит от тревоги.

— Я помогу, — тут же откликается Илья, поднимаясь и начиная собирать пустые тарелки со стола.

Внутри на долю секунды загорается неловкая благодарность и тут же гаснет — не хочу ни с кем оставаться наедине, даже с таким вежливым и, кажется, приятным парнем.

— Не надо, правда, — качаю головой и осторожно перехватываю у него тарелку. — Я справлюсь.

Он слава богу не спорит, просто пожимает плечами и опускается обратно на стул. Я чувствую на себе его короткий, внимательный взгляд — не навязчивый, скорее оценивающий.

И, честно говоря, почти уверена: я ему понравилась как девушка. Это читается по мелочам — как чуть дольше задерживает взгляд, как вслушивается, когда я говорю, как автоматически отодвинул стул, пропуская меня.

Приятно — по-человечески. Но внутри не места для кого-то ещё. Я слишком сильно уже приклеена мыслями и чувствами к другому мужчине.

Когда все, кроме меня, собираются в прихожей, я просто наблюдаю за ними из дверного проёма, опершись плечом о косяк. Они втроём суетятся у зеркала: мама поправляет волосы, Пётр застёгивает пуговицу на пиджаке, Илья натягивает кроссовки. И я вдруг ясно понимаю: как только останусь наедине с собой, мысли нападут с удвоенной силой. Сейчас за столом они хотя бы держались на расстоянии, разбиваясь о чужие голоса. В тишине квартиры будут только они и я.

— Приятно было познакомиться, Ника, — произносит Илья, оборачиваясь ко мне. Взгляд прямой, чуть смущённый.

— И мне, Илья, — вежливо улыбаюсь, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ещё увидимся, наверное, — говорит он, как будто проверяя мою реакцию.

— Скорее всего, — киваю. Внутри ни да, ни нет — просто констатация: мир маленький, особенно если в нём есть общие взрослые.

— Через пару часов вернусь, — говорит мама, уже на пороге, поправляя ремешок сумочки на плече.

— Не торопись. Я никуда не денусь, — отвечаю и правда так думаю: мне сегодня бежать не к кому и не от кого, кроме самой себя.

Она улыбается — легко, по-девичьи, — и то, как светятся у неё глаза, неожиданно согревает. Ради этого света я готова выдержать свои внутренние штормы хотя бы ещё один вечер, сделать вид, что всё нормально, даже если внутри всё ломит, как после удара.

Дверь закрывается, и в квартире становится тихо. Слишком тихо. Эта тишина поначалу давит на уши, как будто кто-то убрал весь фон мира, а потом медленно раскладывается на привычные летние звуки: уличные голоса из-за открытого окна, далёкий лай, гул мотора, тонкий щелчок часов в гостиной. Всё это будто подчеркивает, насколько я здесь одна — и как давно не позволяла себе быть наедине с собой.

Сбрасываю босоножки, чувствую прохладу пола под ступнями, подвязываю волосы и начинаю убирать. Тарелки — в раковину, салфетки — в ведро, стол — влажной губкой от края к центру. Движения механические, почти медитативные, как дыхание: выдох — убрать, вдох — поставить на место. Кухня постепенно превращается обратно в нашу кухню — без следов чужого праздника, только запах укропа и лимона держится в воздухе, как напоминание о том, что у этого дня была и хорошая часть.

Телефон лежит у микроволновки, как маленькая чёрная дыра. Я обхожу его кругами, как кот, не решающийся лечь на новый плед. Хочется взять — и одновременно отбросить подальше.

Нет. Не сегодня.

Не хочу видеть сообщений от тех, кто давно исчез из моей жизни и вдруг вспомнил, что я существую.

Сегодня я воспользуюсь принципом моей любимой книжной героини Скарлетт О'Хара (прим. автора. — героиня романа Маргарет Митчелл “Унесённые ветром”): “Я не буду думать об этом сегодня, я подумаю об этом завтра”.

Я почти слышу этот голос у себя в голове и цепляюсь за эту фразу, как за спасательный круг. Сегодня — день мамы. Сегодня я имею право хотя бы попытаться отложить свою личную катастрофу до утра.

Хотя бы до утра…