Как и обещал врач с седыми висками, Женю выписали через несколько дней. Он пожал мне руку на прощание, посоветовал Жене больше отдыхать и, хитро подмигнув, отпустил нас в большой мир.

Поездка на такси стала для меня очередным испытанием, хоть я и старался не подавать виду. Город за стеклом мелькал пёстрой, шумной лентой, полной непонятных знаков и стремительного движения, от которого слегка мутило. Но когда мы наконец остановились у высокого многоэтажного дома, похожего на огромный каменный улей, я выдохнул с облегчением.

Лифт, тесная металлическая клеть, вознес нас на седьмой этаж. Пока Женя возилась с ключами, я просто стоял за её спиной, держал рюкзак и охранял тыл.

Наконец замок щёлкнул, и дверь распахнулась.

— Пуфик! — воскликнула Женя, едва переступив порог.

Её голос зазвенел неподдельной радостью. Из глубины коридора, топоча как небольшой кавалерийский отряд, вынеслось рыжее пушистое облако. Кот был внушительных размеров, с лоснящейся шерстью и наглой мордой. Он с разбегу врезался в ноги хозяйки, оглашая квартиру громким, требовательным мяуканьем.

Женя тут же присела, подхватила тяжелого зверя на руки и зарылась лицом в его густую шерсть.

— Мой хороший, мой сладкий, соскучился? А я как соскучилась! Мама тебя кормила? Не обижала?

Кот включил свой "моторчик" на полную мощность, и этот звук, похожий на отдаленный рокот водопада, наполнил прихожую уютом. Я смотрел на них, и внутри разливалось странное тепло. Женя выглядела такой счастливой, такой домашней и мягкой, что мне захотелось оказаться на месте этого кота.

Наконец она опустила животное на пол. Пуфик, вспомнив о достоинстве, отряхнулся и уставился на меня своими янтарными глазами.

— Знакомься, Пуф, это Амарилл, — представила меня Женя. — Он поживет у нас какое-то время.

Кот подошёл ко мне осторожно, ступая мягкими лапами. Он не шипел и не выгибал спину, как я ожидал. Вместо этого вытянул шею и тщательно обнюхал штаны и мягкие туфли, которые мне дали в больнице. Я стоял смирно, позволяя хищнику провести инспекцию. Запах магии, должно быть, давно выветрился, остался только запах человека и больницы.

Пуфик коротко мяукнул, словно давая добро, и гордо удалился, задрав хвост трубой.

— Ты ему понравился, — улыбнулась Женя, стягивая ботинки. — Обычно он чужих не жалует.

— У нас пакт о ненападении, — усмехнулся я.

Женя провела меня по квартире. Жилище оказалось крошечным по меркам дворцов, к которым я привык. Небольшая прихожая, кухня, где двоим с трудом можно разойтись, и две комнаты.

— Вот, это мои хоромы, — она обвела рукой пространство зала, соединенного с её спальней. — Тесновато, конечно, но жить можно.

Я огляделся. Для меня это была «коробочка», каменная пещера в толще горы, но она была пропитана ею. Повсюду лежали её вещи: стопка книг на подоконнике, свитер на спинке кресла, какие-то цветные баночки, мягкие игрушки. Воздух здесь пах чем-то сладким, ванильным и теплым.

Это казалось слишком интимным. Я чувствовал себя захватчиком, который вторгся в самое сокровенное святилище, куда посторонним вход воспрещен.

— Здесь очень… тепло, — сказал я искренне. — И безопасно.

Женя смутилась, поправила выбившуюся прядь волос.

— Слушай, ты, наверное, хочешь помыться? После больницы самое то. А я пока соображу что-нибудь перекусить. Мама забила холодильник, так что голодать не будем.

— Помыться было бы кстати, — согласился я.

Она провела меня в ванную комнату. Это помещение оказалось еще меньше кухни. Белый кафель, зеркало, шкафчики и сама ванна за шторкой.

— Смотри, тут всё просто, — Женя начала объяснять, нервно теребя край своей кофты. — Вот этот рычаг направо — горячая, налево — холодная. Поднимаешь вверх — вода течет. Чтобы переключить на душ, нужно потянуть вот эту пимпочку. Полотенца чистые вот здесь, на полке.

Она говорила быстро, сбивчиво, стараясь не смотреть мне в глаза. Я видел, как она нервничает. В больнице мы были на нейтральной территории, среди врачей и пациентов. Здесь же мы остались абсолютно одни, в замкнутом пространстве её квартиры, и это обостряло чувства до предела.

Мне самому было тесно в этой ванной. Я боялся сделать неловкое движение, чтобы не снести какую-нибудь хрупкую полку с её косметикой. Но я слушал её внимательно, ловя каждое слово, каждый жест её мягких рук.

— А вещи… — она запнулась, бросив взгляд на мою казенную одежду. — Брось в корзину для белья, я потом закину в стиралку. Мужского халата у меня нет, прости. Но я поищу что-нибудь, может, от папы осталось что-то старое на антресолях.

— Спасибо, Женя, я разберусь.

Она кивнула и поспешно ретировалась, плотно прикрыв за собой дверь.

Я остался один. Включил воду, как она показывала, настроил температуру. Струи горячей воды, бьющие по телу, смывали усталость и напряжение последних дней, но не могли смыть то странное, будоражащее чувство, которое поселилось в груди с момента нашего прибытия сюда.

Помывшись, я выключил воду и огляделся. Одежды не было. Надевать грязное больничное тряпье не хотелось категорически. Я взял самое большое полотенце, какое нашёл, и обернул его вокруг бедер. Оно держалось надежно, но оставляло открытым торс и ноги.

Я открыл дверь и вышел в коридор. Влажный воздух ванной комнаты сменился ароматами еды — пахло поджаренным хлебом и чем-то мясным.

— Амарилл? — раздался голос Жени из кухни. — Ты всё? Будешь чай или кофе?

— Чай, если можно, — ответил я, идя на звук её голоса.

Я вошел в кухню и замер на пороге.

Женя стояла ко мне спиной, у столешницы. Она успела переодеться. Вместо джинсов и свитера на ней теперь была домашняя одежда — что-то розовое, лёгкое, усеянное мелкими красными сердечками. Верхняя часть держалась на тонких бретельках, оставляя открытыми плечи и руки. Нижняя... я даже не знал, как это назвать. Два лоскута ткани, едва прикрывающих бёдра, короче любых штанов, которые я видел.

Ткань была мягкой, уютной и… её было преступно мало.

Я увидел её голые ноги с нежной светлой кожей, соблазнительно округлые бедра, переходящие в талию с выразительным изгибом, от которого перехватывало дыхание. Она потянулась за кружкой на верхнюю полку, встала на цыпочки. Ткань предательски задралась вверх, открывая полоску кожи на спине и две очаровательные ямочки на пояснице. Грудь натянула тонкую ткань, и я резко отвёл взгляд, чувствуя, как жар заползает мне под кожу.

Сердце гулко ударилось о ребра, разгоняя кровь с бешеной скоростью. И эта кровь прилила к мышцам, но отнюдь не к тем, что нужны для боя. Жар вспыхнул в паху, резкий и требовательный.

Для меня, прожившего столетия в холодном воздержании и презрении к плотским утехам, это было как удар молнии. Дико, неправильно. Я не должен смотреть на неё так. Она моя спасительница, будущая невеста, доверившая мне свой кров, а я стою и пожираю её глазами, как голодный волк ягненка.

В этот момент Женя, видимо, почувствовав моё присутствие, обернулась.

— Я тут подумала, может бутерброды… — начала она и осеклась.

Её взгляд уперся прямо в мою обнаженную грудь, по которой всё еще стекали редкие капли воды, теряясь в полотенце на бедрах. Глаза её расширились. Она медленно подняла взгляд выше, к моей шее, к лицу, и её щеки мгновенно залило густым румянцем.

Пальцы разжались.

Кружка выскользнула из руки и полетела вниз, навстречу кафельному полу.

Моё тело сработало быстрее разума. Рефлексы, вбитые тысячами тренировок, взяли верх.

Я рванулся вперед, поймал кружку в нескольких сантиметрах от пола. Стремительно выпрямился, но инерция движения вынесла меня вперед, в пугающую близость к Жене.

Теперь нас разделяли жалкие сантиметры.

Я стоял, нависая над ней, сжимая в руке злосчастную кружку. Я чувствовал тепло, исходящее от её тела, вдыхал её запах, и он сводил меня с ума.

Она вжалась поясницей в столешницу, глядя на меня снизу вверх распахнутыми глазами. Губы её были приоткрыты, дыхание вырывалось прерывистыми толчками. На шее бешено билась жилка.

Меня накрыло волной голода, но не того, что утоляют едой.

Это было древнее, первобытное желание прижать её к себе, смять эти нелепые сердечки, почувствовать вкус её губ. Я хотел коснуться её кожи, проверить, такая ли она бархатистая, как кажется.

Я замер, превратившись в статую, но на этот раз не ледяную, а раскаленную добела. Я боялся пошевелиться. Боялся, что одно неверное движение, один лишний вдох, и я сорвусь. Сделаю что-то «неправильное», что испугает её, разрушит хрупкое доверие.

— Ты… ты быстрый, — прошептала она. Голос её дрожал.

Слова словно разбили морок. Я моргнул, с трудом возвращая контроль над собственным телом. Медленно, очень осторожно поставил кружку на стол рядом с ней, стараясь не коснуться её руки.

— Рефлексы, — хрипло ответил я. Голос звучал чужим, низким и вибрирующим. — Прости. Я… я не должен был подкрадываться.

Я сделал шаг назад, увеличивая дистанцию.

Женя судорожно вздохнула, словно ей только что вернули воздух. Она явно не знала, куда деть глаза. Взгляд её метался по кухне, избегая смотреть на меня, но то и дело возвращался к моему торсу.

— Ничего… всё нормально… спасибо за кружку, — забормотала она, краснея еще сильнее. — Я сейчас… я пойду поищу одежду. Там должно быть что-то…

Она сжалась, стараясь стать меньше, и бочком протиснулась мимо меня к выходу из кухни, едва не задев плечом мою руку. Я почувствовал тепло её тела даже без прикосновения.

— Я мигом! — пискнула она уже из коридора, и я услышал быстрый топот её ног, удаляющийся в сторону спальни.

Я остался один.

Тишина на кухне звенела в ушах. Я развернулся к столешнице, уперся в неё обеими руками, опустив голову. Плечи вздымались от тяжелого дыхания, которое я больше не мог сдерживать.

Я смотрел на свои руки, на напряженные мышцы предплечий. Тело гудело, требуя действия, требуя выхода этой новой, незнакомой энергии.

«Лейрис была права», — пронеслась в голове горькая, жалящая мысль.

Я был глупцом. Самонадеянным, высокомерным глупцом. Я думал, что победил страсть, заковав себя в броню дисциплины и холода. Я презирал чувства, считая их уделом слабых.

Но правда оказалась куда проще. Я просто не знал её. Я не слышал её имени, не чувствовал её запаха, не заглядывал в её бездонные глаза.

А теперь знаю всё это.

И перед лицом этой силы, перед этой маленькой девушкой в пижаме с сердечками, великий генерал Амарилл оказался совершенно безоружен.