В наследство от прежних душевных потрясений в портмоне Володи Менделеева остались две фотографические карточки: японки Таки Хидесимы с новорожденной дочерью и петербурженки Машеньки Юрковской, чье имя еще всплывет в этой истории. Однако в данный момент бывалый морской офицер наслаждался минутами отдыха. Неожиданно для родственников он решил провести краткосрочный отпуск не в Боблово – имении отца в Клинском уезде Московской губернии, и даже не в Русской Финляндии под боком у имперской столицы, а в самой что ни на есть глубинке, где-то на рубеже Нижегородской и Владимирской губерний.
Глядя на ровное зеркало реки, моряк испытал стойкое чувство deja vu, а точнее, deja eprouve[16], словно однажды уже переживал подобное. Давний знакомец когда-то поведал ему, как летом почти случайно попал в Гороховец. И умилился увиденному: тихая Клязьма, почти безлюдные улочки, редкие прохожие здороваются друг с другом, а вокруг колокольный перезвон.
– И что ты нашел во всем этом? – недоумевал наш герой. – Я еще понимаю: хрустальная мечта детства, город вечной радости Рио-де-Жанейро, где полтора миллиона человек, и все в белых штанах[17]. Но Гороховец на Клязьме?!
– Тебе не понять, Викентий Саввич! – Собеседник махнул на него рукой.
На Викентия Саввича Двуреченского Володя Менделеев откликался в одной из прошлых своих жизней. Столько воды с тех пор утекло…
– А ты поясни! – тем не менее потребовал он.
– Только представь… – вещал его тогдашний друг, сослуживец и даже подельник Жорка Ратманов. – Вдоль речки стоят аккуратные домики, от каждого к Клязьме ведет тропинка, а к берегу привязана деревянная лодка…
– И что с того?
– А то! Утром встанешь, отчалишь, заякоришься в какой-нибудь тихой заводи да наловишь плотвичек… – Собеседник аж закрыл глаза, чтобы описать дивную картину. – А дома жена их еще и нажарит. Чем не жизнь?
Следуя примеру старого знакомого, Владимир тоже прикрыл веки, потом разомкнул и… скривился. Трухлявая лодка дала течь, на ногах он обнаружил дырявые сапоги из грубой сыромятной кожи, а крестьянская рубаха, снятая с чьего-то чужого плеча, была ему мала и натирала места ожогов от солнца. Вдобавок за бортом давно не клевало, а в ржавом ведре копошилась единственная выловленная рыбка.
– Тьфу! – сплюнул он в воду, и по ровной поверхности Клязьмы, наконец, пошли круги.
Не так он представлял себе идеальный отдых. Его деятельная натура органичнее смотрелась бы где-нибудь на Диком Западе, где вместо мелкой плотвы он будет доставать из воды большеротого буффало или миссисипского панцирника. А вместо церквушки на горе отправится хотя бы в самый захудалый салун.
Не поразив уловом даже собственного воображения, Менделеев облачился в мундир и вскочил на коня. Как натуральный ковбой, промчался галопом вдоль полей, напоминавших какую-нибудь Айову. Только вместо кукурузы здесь колосилась пшеница, а на линии горизонта маячили родные березки. Путь от Гороховца до ближайшей станции Сейма, протяженностью около тридцати верст, занял у всадника меньше часа.
Спешившись, он поднял глаза и словно попал в русскую сказку. Перед ним высился огромный деревянный терем в лубочном стиле, с башенками и причудливым узорочьем по всему фасаду. Некоторое время Володя стоял молча. И, наверное, так могло продолжаться долго, не получи офицер толчок в плечо от одного долговязого незнакомца.
– Милейший, нельзя ли поаккуратнее? – осведомился Менделеев, рассматривая обидчика.
Но тот, не замечая никого вокруг, продолжил свой путь, да еще и щедро сыпал дореволюционными ругательствами:
– Мироед! Спиногрыз! Да кем он себя возомнил?! Пупом земли Русской? Удельным князем нижегородским? Ничего, я найду на него управу…
Но Менделеев прервал его.
– Милейший, нельзя ли поаккуратнее? – повторил он.
– Вы мне? Вам-то чего надобно? – произнес незнакомец с волжским окающим акцентом.
Володя даже улыбнулся, будто признав в нем кого-то. А затем представился, хотя был в мундире и его чин и так был очевиден:
– Владимир Менделеев, лейтенант Российского императорского флота.
– Хммм… – Прохожий обтер руку о рубашку-косоворотку и протянул свою пятерню: – Пешков, Алексей… Эта… Сотрудничаю с нижегородской газетою «Волгарь» и казанской «Волжский вестник».
– Горький?!
– Хммм… – Прохожий с подозрением посмотрел на Менделеева. – То мой псевдоним. Небось читали «Макара Чудру»[18]?
– Было дело.
– Ну что же, в таком случае могу рекомендовать сего автора… – замялся будущий классик отечественной литературы. – А пока…
И он снова начал браниться. Дело касалось нижегородского миллионера из старообрядцев, владельца сейминской мельницы, одной из самых больших в империи, а также десятка пароходов и целой флотилии барж – Николая Александровича Бугрова.
– И чем же он вам не угодил, стесняюсь спросить? – поинтересовался Менделеев не без легкой иронии.
– Вам смешно? – фыркнул Горький.
– Ни в коем разе…
– Нет, смешно! В то время как сей… деятель… отказал мне в беседе для уважаемой газеты!
– Прискорбно. – Менделеев попытался выразить сочувствие. Но любопытство взяло верх: – И что именно он сказал?
– Сперва забраковал два моих новых рассказа…
– Вы показывали ему свои рассказы?
– Да, представьте себе! А потом… заявил, что не даст согласия на беседу, пока я не стану в своем деле величиною!
– Однако…
– И знаете что?! – Горький так возмущался, что начал кашлять. – Когда я стану величиною… я… я напишу все, что о нем думаю! Так ему и передайте! – И буревестник будущей революции[19] зашагал прочь, едва не пробив высоким лбом верхнюю поперечину калитки местного сада.
– Пренепременно, Алексей Максимович… – пробормотал Менделеев. – Хотя вы и сами неплохо справитесь.
Следом он извлек из кармана бумажник с фотокарточками. И поднес к свету снимок Марии Юрковской, чтобы тот оказался вровень с убегавшим писателем.
– Эх, ма… – только и произнес Владимир вслух.
Хотя в глубине души знал больше. К примеру, о том, что через семь лет Максим Горький встретит ту самую Машеньку, бросившую Менделеева перед алтарем. К тому времени вертихвостка возьмет себе артистический псевдоним Мария Андреева и станет примой Московского художественного театра. А потом – на долгие семнадцать лет – гражданской женой буревестника революции. Но покамест Менделеев убрал карточку обратно. Не время…
Что до Горького, то он сдержит слово и через тридцать лет, уже давно став величиною, напишет очерк «Н.А. Бугров», в котором жестко пройдется по своему обидчику: «Каждый раз, встречая его, я испытывал двойственное чувство – напряженное любопытство сочеталось с инстинктивной враждою. Странно, что в одном и том же городе, на узкой полоске земли, могут встречаться люди, столь решительно чуждые друг другу…»
Впрочем, назвать случайным столкновение Володи с молодым Горьким можно лишь с натяжкой. Ввиду некоторых обстоятельств Менделеев заранее был осведомлен как о намерениях начинающего писателя, так и о приемных днях купца, имевшего в Сейме шикарную дачу. Офицер и сам выбрал для ее посещения особенный момент.
Из истории известно, что в августе 1893 года на летнюю дачу Бугрова пожаловал министр финансов и будущий председатель Совета министров Российской империи Сергей Юльевич Витте. Не зря же Горький напишет в своем очерке: «Я видел, как на Всероссийской выставке Бугров дружески хлопал Витте по животу и, топая ногою, кричал на министра двора…» А начиналось все здесь и сейчас.
К приезду столичного гостя вдоль липовой аллеи, которая начиналась у сказочного терема и тянулась до самой станции, расстелили дорожку из кумачового[20] сукна. Из Москвы выписали лучших поваров, выстроив для них отдельную кухню. Изменилось и внутреннее убранство бугровской дачи. Несмотря на скопленные миллионы, в повседневной жизни купец-старообрядец придерживался жесткой экономии. В доме можно было наблюдать голые бревна, дешевую нижегородскую мебель, расписанную под хохлому, да несколько икон в красном углу. И только к визиту Витте мрачные стены обили бархатом и увешали светскими портретами, в том числе императора Александра III. Повсюду расстелили ковры с персидских рядов нижегородской ярмарки, обеденный стол стал в несколько раз больше, а вместо грубых табуретов поставили изящные венские стулья.
Сергей Юльевич остался доволен и осмотром мельниц, и приемом, устроенным в свою честь. С Бугровым они стали друг для друга «просто Николаем» и чуть ли не «Сережей». Успели обсудить Всероссийскую художественно-промышленную выставку, которая пройдет под Нижним Новгородом три года спустя. Витте уже назначили председателем комиссии по ее подготовке, ну а «удельный князь нижегородский» курировал вопрос на месте.
Что любопытно, за визитом будущего премьер-министра Менделеев наблюдал со стороны. Вмешиваться в историю и обнаруживать себя в близлежащей липовой аллее не спешил. И лишь дождавшись, когда кортеж Витте скроется за поворотом, направился к даче миллионера.
– Доброго дня, Николай Александрович! – поприветствовал он хозяина дома.
– Здравствуй, коли не шутишь, – отвечал купец, приглядываясь к посетителю. – И что же привело тебя ко мне?
Бугров привык «тыкать» даже министрам, что уж говорить о Менделееве. Володя не стал заострять на этом внимания, зато припомнил несколько проектов, которые его отец организовал вместе с Витте.
– Да, Сережа поминал об этом, – изрек владелец дачи. – Вот только далек я от столичной-то жизни…
Судя по всему, Бугров принимал гостя только потому, что тот был сыном великого химика. И некоторое время Володе удавалось держаться этой темы. Но черт дернул его скатиться к обсуждению важности семейных уз в целом.
– Раз уж вышел у нас откровенный разговор, скажу… В последнее время батюшка все чаще говорит о преемственности, передаче дел от отца к сыну… Я же ему отвечаю, что не смогу продолжить его дела, по части химии либо экономики я не силен… – начал он.
Однако задушевной беседы не получилось. Купец отчего-то насторожился, сослался на неотложные дела и попросил гостя побыстрее покинуть дом.
Уходя, Менделеев заметил еще двух приметных жильцов. Мужичок непонятного возраста и с затравленным взглядом откликнулся на Митю, когда его позвал кто-то из слуг. А девочка, которая тоже будто чувствовала себя здесь не в своей тарелке, обернулась на Стешу. По слухам, оба были детьми миллионера, рожденными вне брака. Но, будучи главой старообрядцев-беспоповцев, Бугров не мог признать их своими.
«И что бы такие наследнички сделали с его огромным состоянием – вопрос», – подумал Владимир, уловив, что от Мити еще и пахло перегаром.
Покинув негостеприимный дом, Менделеев ощутил облегчение.
Следующей сухопутной остановкой флотского офицера стал Нижний Новгород. К этому времени здесь уже десять лет правил Николай Баранов – фигура примечательная, если не сказать легендарная. Ровесник Бугрова и сослуживец Володи Менделеева – тоже когда-то окончивший Морской кадетский корпус, он успел прославиться далеко за пределами Нижегородского края.
Отслужив в торговом флоте, Баранов попал на Русско-турецкую войну и проявил смекалку, предложив вооружить небольшие коммерческие суда. Командуя как раз таким – пароходом «Веста» – он выдержал неравный бой с турецким броненосцем и в 1877 году проснулся знаменитым. Боевые заслуги Баранова, правда, поставил под сомнение его же подчиненный – будущий адмирал Зиновий Рожественский. Был грандиозный скандал, после которого Баранова уволили со службы. Но уже через пару лет вернули. И куда?! – в столичные градоначальники, да еще и сразу после убийства императора Александра II террористами. В Петербурге Николай Михайлович продержался недолго, но и потом не затерялся, приняв Нижегородскую губернию.
Пока же Володя Менделеев фланировал вдоль стен древнего Кремля и не без любопытства разглядывал с разных сторон дом губернатора.
– Не пойму, покрасили, что ли? – пробормотал офицер. – В прошлый раз внутри была… точнее, будет… выставка Кустодиева. «Русскую Венеру» помню… Хотя он ее еще даже не написал… Ну и «Воззвание Минина», конечно! Вру… Картина слишком здоровенная, чтобы здесь поместиться, она была в филиале музея, который еще не построили…
Владимир обратил внимание на западный флигель губернаторского дома, или гарнизонную гауптвахту, которая с течением времени будет считаться утраченной. Не удержался, достал блокнот и принялся зарисовывать. Правда, почти сразу был прерван дежурным, из той самой «утраченной» гауптвахты.
– Стоять! Руки! – скомандовал тот издалека.
Но Владимир не двинулся с места, дождавшись, пока служивый подойдет ближе. А когда это случилось, невозмутимо заметил, продолжая рисовать:
– К чинам девятого класса принято обращаться «Ваше благородие».
Тем более что погоны выдавали в собеседнике всего лишь ефрейтора, перед которым стоял целый лейтенант флота в соответствующем мундире. По-видимому, дерзость караульного объяснялась его не очень хорошим зрением. Потому что теперь его лоб покрылся испариной, и он попытался сгладить возникшее недоразумение:
– Ваше благородие, позвольте поинтересоваться по обязанностям охраны, чем вы заняты и не нужно ли помочь?
– Вот это другой разговор! – констатировал Володя, но рисовать не прекратил. – Помощь не нужна! Разве только… не подходите ко мне ближе, стойте, где стоите!
Тогда ефрейтор вытер пот и повысил голос почти до командного:
– Руки вверх, ваше благородие! Здесь не положено… этим заниматься.
– Понятно… Зачем же так кричать? – пробормотал Владимир, поднимая руки вместе с блокнотом.
– Что там у вас?
Менделеев пожал плечами, но дал понять, что караульный и сам может это выяснить. Тот подошел еще ближе, а заглянув в блокнот, опешил:
– Что это?!
В ответ Володя улыбался. В блокноте, разумеется, на скорую руку, но очень похоже, был набросан портрет того самого караульного.
– А ловко это у вас… – заметил ефрейтор уже более снисходительным тоном и потихоньку отставляя винтовку. – Кто таков будете?
Лейтенант привычно оттарабанил заученное представление. И напросился на аудиенцию к губернатору. А служивый из роты караула даже сам провел офицера по широкой парадной лестнице, оставив перед кабинетом Баранова на третьем этаже.
– Здравия желаю, ваше превосходительство! – крикнул Владимир с порога.
– И вам не хворать, Владимир Дмитриевич! – Губернатор, разумеется, был уже проинформирован о визитере. – Как здоровье батюшки? Слышал, он производит замечательные опыты с бездымным порохом для корабельной артиллерии…
– Вашими молитвами, Николай Михайлович! Так точно, батюшка весь в трудах.
– Рад слышать! А вы в наших волжских краях какими судьбами?
– Да вот, проводил здесь короткий отпуск и решил засвидетельствовать вам почтение, передав от отца нижайший поклон! – соврал Володя. Но после череды словесных реверансов перешел к действительной цели визита: – Да еще думал попросить за сына одного доброго человека. Не обессудьте… Только с самого начала умоляю, чтобы наша с батюшкой фамилия никак в этом деле не фигурировала… Не стоит оно того, ей-богу!
– Хорошо, хорошо, но о чем, собственно, речь?
И Владимир коротко пересказал существо некоего вопроса. Правда, сделал это за закрытыми дверями. А когда спустя четверть часа покидал покои губернатора, сжал кулак в победном жесте.
Следом Менделеев отправился на Нижегородскую ярмарку – место, достойное отдельного описания… на которое сейчас просто нет времени. Потому ограничимся лишь общими набросками.
Когда Владимир пересек по наплавному плашкоутному мосту широкую Оку, его взору открылся огромный торг, город в городе, где с утра до вечера кипела жизнь. При этом никаких выхлопных газов, рекламных баннеров и павильонов из пластика. Вместо этого – добротные двухэтажные дома, доверху набитые всякой всячиной: от бугровской муки всех возможных сортов до багдадских шерстяных платков, бутылей с кизлярской водкой и оленьих рогов с Крайнего Севера. Но смотреть на это великолепие было некогда. Уверенной походкой Менделеев зашагал к главному дому.
Здание это ни с чем не спутаешь и не пройдешь мимо. Гигантский дворец в неорусском стиле поражал и поражает воображение всех, кто оказывается рядом. Но в 1893-м помимо собственно ярмарочных служб здесь была и квартира губернатора, и почта, и военная гауптвахта, и полиция в восточном флигеле. Туда-то Володя и направился.
– Здорово, братец! – Он сразу заприметил среди всех городового Ратманова, здоровяка с лицом словно высеченным из финского гранита. Он к тому же возвышался над остальными минимум на голову.
– И вам… – подивился Константин Иванович, с подозрением разглядывая незнакомца. – Чем могу служить? – А вот голос уже выдавал в нем доброго человека.
– Менделеев, Владимир Дмитриевич, – как мантру повторил наш герой.
Вскоре двое мужчин по просьбе гостя отошли в сторону. И Володя на правах сына известного ученого начал излагать ярмарочному полицейскому свои идеи о возможных улучшениях для нижегородского торга. Менделеев-младший и сам не был чужд изобретательства: слыл автором нескольких фотографических техник, водометов и даже Керченской запруды – осуществление этого проекта позволило бы поднять уровень воды в Азовском море, сделав его более пригодным для судоходства.
Памятуя об этом, молодой офицер рискнул высказать мнение и по поводу местных водоемов. Ярмарка стояла при слиянии двух крупнейших рек – Оки и Волги, а также в окружении многочисленных озер: Круглого, которое, к слову, было вовсе не круглым, Баранцева, Мещерского. Не говоря уже о рукотворных каналах, которые в лучшие времена делали эту территорию похожей на Венецию. Зато в худшие, по весне, половодье приобретало здесь черты национального бедствия. Ну а нечистоты, оставшиеся от бойкой торговой жизни и естественных надобностей тысяч посетителей ярмарки, после открытия специальных шлюзов стекали в Оку и Волгу.
– А вот что я предлагаю! – Менделеев в этот момент походил на гениального отца. – Можно проложить подземную трубу прямо под Волгой, на необжитый ныне берег недалеко от села Бор. Ведь отхожие места – это не только вред. Нужно лишь найти им применение! К примеру, разместив за рекой сельские хозяйства, для которых нечистоты станут живительной силой…
Городовой смотрел на изобретателя не моргая.
– Я к тому, что и вы, и я в некотором роде занимаемся одним делом, – попытался оправдаться Владимир. – Каждый по-своему очищает мир от скверны…
– Эка вы завернули! – только и сумел сказать Ратманов.
– Тогда, может, пропустим по стаканчику? Я и не такое заверну!
– Я на службе, – отрезал полицейский.
Но морской офицер не сдавался:
– Вы знаете, я ведь тоже хотел стать полицейским… Если бы не дорогой папенька, был бы уже городовым, да чего уж там – городовым высшего оклада!
Громила-полицейский, наконец, проявил интерес. А разговор потек в нужном Менделееву русле. Более того, моряк оказался на удивление осведомленным о службе в органах правоохранения и даже сыпал некоторыми профессиональными словечками, которые войдут в моду лет через пятьдесят или сто… Столичный гусь – что тут скажешь! А Константин Иванович Ратманов вскоре, но строго после службы, выпил, размяк и заговорил о личном:
– Сынишка у меня есть. Не мой он так-то, а жены, но люблю его всей душою и всем сердцем! Носит мое отчество и мою фамилию…
– …Георгий Константинович Ратманов, – продолжил Менделеев за собеседника.
– А? Что? – Полицейский вдруг ощерился, как медведь, защищающий своего медвежонка. – Откуда знаешь?
– Дык… От письмоводителя Макарьевской части! – бухнул Володя первое, что пришло в голову.
– А… Ентот любит языком почесать… – успокоился гигант. – В общем, Жорка мой свет в оконце, моя надежа. Скоро старый стану, будет сам мамку содержать и город очищать от ентой, как ты говоришь, скверны. А уж что будет года через три, на крупнейшей-то выставке, так и подумать жутко…
– А сколько сынку-то? Справится с преступностью на Всероссийской выставке?
– Жорке-то? – запутался простак-полицейский. – Десять лет минуло… Вот только отдал его в первый класс губернской гимназии. А потому быть ему не просто городовым, а начальником целой сыскной части! Умный шибко будет. И пущай не через три года, а через тридцать три, поставят его главным надо всеми нами! – пообещал Ратманов-старший.
– Хотелось бы верить, – вздохнул Владимир.
– Сомневаетесь? – расстроился городовой. – А ведь это чудо! Что сынка моего так просто – хвать – и взяли в гимназию-то… И без платы за учение. Ни у кого больше из наших орлов дети там не учатся. Будто кто за него словечко замолвил, да кто – ума не приложу!
– Чудо, не иначе! – согласился собеседник и поспешил откланяться. Даже не упомянув, что именно он, пользуясь влиянием Менделеева-старшего, попросил губернатора «за сына друга».
В столице Володю ждала еще более теплая встреча, особенно со стороны отца. Ученый настолько расчувствовался, что офицеру пришлось выдумать повод, как отсесть от него подальше.
– Прости, папа, но у меня, кажется, небольшая инфлюэнца[21]!
Дмитрий Иванович с явным неудовольствием пересел через одно кресло:
– Но ты рассказывай-рассказывай!
– А что рассказывать? Город как город. Стоит на двух реках. Но я занимался делами службы и почти ничего не видел.
– А ярмарку?
– Цветет и пахнет. Но слишком много, на мой вкус, полиции да азиатов…
– Вот! А я говорил! – закричал ученый. Но тут же перешел на доверительный шепот, вспомнив об еще одной азиатке: – Кстати, о твоей мусумне…
– Мусумэ, – поправил сын.
– Не важно… Что-нибудь слышно из Японии?
– Папа, это был временный контракт, который давно истек! Я тебя очень люблю… – заверил Владимир, хотя в его голосе прозвучала угроза. – Но если ты снова будешь возвращаться к этой теме, я буду очень зол.
– Эх! – Отец замолчал и жестом показал, что будет держать рот на замке.
Вдоволь наобщавшись с родителем, офицер добрался, наконец, до своей скромной квартирки на последнем этаже доходного дома неподалеку от Адмиралтейства. Сняв китель, плюхнулся на холостяцкий диван и впервые за долгое время позволил себе ненадолго расслабиться. Однако, бросив взгляд на выпавшие из кармана часы, немедленно поднялся и сел за письменный стол.
Как и в японском кабинете, стол в Петербурге был полон секретов. В верхнем ящике хранились донесения по службе, в следующем – семейная переписка, ну а в нижнем, запертом на ключ, находилось то, что не должен был видеть больше никто. Володя положил перед собой одно из писем отца. А затем вытащил перо и бумагу из нижнего ящика и принялся выводить неродным, непривычным для себя старческим почерком: «Здравствуй, Такушка! Милая моя родственница…»
От имени Менделеева-старшего он сообщал, что у семьи сменился адрес. И просил все последующие почтовые отправления направлять по нему. Добавив напоследок, чтобы невестка больше никогда не писала сыну: «Забудь о Володе! Контракт окончен. У него будет другая семья. А ты никому и никогда не рассказывай, что была ему женой и родила дочку. Поверь старику – на расстоянии в пятнадцать тысяч морских миль чувства живут недолго… Ну а я продолжу высылать каждый месяц необходимые средства!
Люблю тебя и нашу…» – в этот момент Владимир едва не проткнул пером плотный лист бумаги. Но взял себя в руки и дописал: «…внучку».
Запечатав послание, положил его в «семейный» ящик стола. На том роман Менделеева с японкой был завершен окончательно. Тем более что вскоре он действительно женится, и на этот раз по всем законам Российской империи, а еще через несколько лет, по столь же официальным данным, скончается от скоротечной инфлюэнцы.