Снаружи, на перилах веранды, сидел, болтая в воздухе длинной ногой, Питер Пенхаллоу. На его загорелом, худом и утомленном лице играла презрительная усмешка. Питер всем своим видом выражал скуку и усталость, по крайней мере, так было всегда, когда он оказывался в цивилизованном месте. Он не собирался заходить в дом, так как отказывался быть замурованным в комнате, набитой охотниками за семейными сокровищами. Для Питера любая комната, даже пустая, была местом, которое следовало незамедлительно покинуть. Он без устали повторял, что задыхается в четырех стенах. На этот чертов прием – будьте прокляты капризы тети Бекки! – он явился против воли, но, к счастью, мог оставаться снаружи, откуда открывался вид на далекую сверкающую гавань, откуда с залива дул ветер, не знавший оков, – Питер любил ветер, – а на пышную цветущую яблоню, как казалось Питеру, было глядеть куда приятнее, чем на любое женское лицо.
Клан давно окрестил Питера женоненавистником, что, впрочем, не вполне соответствовало реальному положению дел. Ненавидел он лишь одну женщину – Донну Дарк; остальные его просто не интересовали, поскольку он уверился, что ни одна женщина не сумеет разделить с ним тот образ жизни, который он способен вести. Питеру и в голову не приходила мысль отказаться от такой жизни и перейти на оседлое существование. Женщины сожалели об этом, поскольку находили его весьма привлекательным. Не красавцем, но «таким необычным, знаете ли». У него были серые орлиные глаза, которые от волнения или избытка чувств делались почти черными. Женщинам не нравились его глаза, от их взгляда становилось не по себе, но его рот считался очень красивым. Питера ценили за исходившую от него силу, нежность и чувство юмора. Дядюшка Пиппин говорил, что родня, скорее всего, полюбила бы Питера Пенхаллоу, если бы имела хоть какую-то возможность узнать его поближе. Пока же он будоражил воображение тем, что бегал от родственников, а его приключения добавляли остроты в их жизнь. Им очень гордились, ибо его исследования и открытия принесли ему известность – «дурную славу», как говорил Утопленник Джон, – но понять даже не пытались, а его саркастических насмешек побаивались. Питер ненавидел любое притворство, а клану, подобному Пенхаллоу и Даркам, оно свойственно. Иначе клан вообще не мог бы существовать. Но Питер никому этого не спускал.
– Посмотрите-ка на Донну Дарк, – усмехался он. – Делает вид, что хранит верность Барри, а на самом деле набросилась бы на любого мужчину, выпади ей такой шанс.
Не то чтобы сам Питер когда-либо заглядывался на Донну. Он видел ее в последний раз перед своим побегом на судне, перевозившем скот, в то последнее воскресенье она, восьмилетняя девочка, сидела в церкви через ряд от него. Но молва донесла до Донны его слова, и та затаила обиду. Она не ждала, что ей выпадет удача с ним поквитаться. Но в мечтах воображала, что каким-то таинственным, неописуемым образом Питер Пенхаллоу влюбится в нее и сделает ей предложение, и тогда она с позором отвергнет его. О, как она его отвергнет! Покажет ему, что она «истинная вдова». Но пока ей приходилось довольствоваться лишь жгучей ненавистью, которую она к нему испытывала, а ненавидеть она умела не хуже Утопленника Джона.
Питер по профессии был инженером-строителем, а по духу – исследователем. Он родился в разгар снежной бури и при этом едва не погубил трех человек – прежде всего мать, а следом за ней отца и врача, которых в ту ночь так завалило снегом, что они едва не замерзли насмерть. Когда их наконец откопали и отогрели, Питер уже появился на свет. Как утверждала старая тетушка Но, никогда еще на свет не рождалось такое дитя. Когда она отнесла его в кухню, чтобы одеть, он сам поднял голову и осмотрел комнату умным, пытливым взглядом. Тетушка Но раньше не видела ничего подобного. Это так напугало ее, что она уронила Питера. К счастью, младенец не пострадал, упав на мягкую подушку, это было первое из череды его чудесных спасений. Тетушка Но всегда с благоговением рассказывала, что он не плакал, когда пришел в этот мир, как должны поступать все благовоспитанные младенцы.
«Похоже, ему понравилась перемена, – говорила тетушка Но. – Хороший, здоровый младенец, но…» – И тут тетушка Но предостерегающе качала головой. Чета Джефф Пенхаллоу изначально не обратила внимания на ее «но». Она все время так говорила, оттого и получила свое прозвище. Но со временем они задумались, что в данном случае она, вероятно, права.
Питер и правда любил перемены. Он родился с душой Бальбоа или Колумба[5]. Всем сердцем ощущал манящий зов тех мест, где не ступала нога человека. Его обуревала неутолимая жажда жизни. «Жизнь, – говаривал он, – это великолепное, славное приключение, в которое мы пускаемся наравне с богами». В четырнадцать он отправился в кругосветное путешествие, попутно зарабатывая на жизнь: начал с десяти центов в кармане и дошел на судне для перевозки скота до Австралии. Домой привез шкуру собственноручно убитого им тигра-людоеда, которой украсил пол в гостиной матери, и коллекцию великолепных синих африканских бабочек – предмет гордости всего клана. Пошел учиться, усердно трудился и со временем получил профессию инженера-строителя. По долгу службы ездил по миру, а когда скопил достаточно, чтобы безбедно жить какое-то время, бросил работу и занялся исследованиями. Он всегда стремился к неизведанному, не нанесенному на карту, неоткрытому. Родные с этим смирились. Как говорил дядюшка Пиппин, Питера невозможно «одомашнить». Все знали, что так будет всегда. Он пережил немало диких приключений, о которых клан знал, и тысячи других, о которых никто никогда не слышал. Ожидалось, что Питер плохо кончит.
«Когда-нибудь его сварят», – сказал Утопленник Джон. Но сказал он об этом не самому Питеру – по той простой причине, что никогда с ним не разговаривал. Между двумя ветвями семьи Пенхаллоу существовала давняя вражда, зародившаяся, когда Джефф Пенхаллоу убил пса Утопленника Джона и повесил труп на воротах – пес якобы нападал на овец Джеффа, а Утопленник Джон отказывался этому верить и не желал избавляться от собаки. С того дня никто из родных Утопленника Джона не имел никаких дел с семьей Джеффа Пенхаллоу и ни словом с ними не обмолвился. Тем не менее на площади в Шарлоттауне Утопленник Джон ударил и всячески обругал человека, утверждавшего, что слово Джеффа Пенхаллоу, подобно его ручательству, ничего не стоит. А Питер Пенхаллоу, встретив соотечественника где-то в Конго, отвесил тому пощечину, когда тот позволил себе посмеяться над Теклой Дарк, однажды положившей горчицу в имбирное печенье. Но то была верность клану, а не личные чувства, которые с годами становились еще более враждебными. Когда Барри, кузен и добрый друг Питера, объявил, что женится на Донне Дарк, Питер вышел из себя. Заявил, что не потерпит этого, и устроил такой скандал, что даже чета Джефф Пенхаллоу решила, что он перешел все границы. Когда состоялась свадьба, Питер уже охотился на оленей-вапити в Новой Зеландии, и душу его переполняла горечь, отчасти оттого, что Барри женился на представительнице проклятого племени, а отчасти оттого, что он, Питер, будучи отъявленным и неизлечимым левшой, не был принят на военную службу за океаном. Поведение Питера несколько раздражало Барри, и отношения между ними охладились, да так и не потеплели, потому как Барри не вернулся с фронта. Душевная боль Питера еще сильнее питала его ненависть к Донне Дарк.
Питер вообще не собирался приходить на прием к тете Бекки. В этот день он должен был отправиться в экспедицию в верховья Амазонки. Собрав и заперев сундук, он весело насвистывал, как восторженный мальчишка, в предвкушении очередного отъезда. Дома он провел месяц – целый месяц! Слава богу, этому конец. Через несколько недель он окажется за тысячи миль от мелочных сплетен, ничтожных пристрастий и жалкой ненависти Дарков и Пенхаллоу, далеко от мира, где женщины стригли волосы и поди пойми со спины, кто из них старуха, а кто модная девушка-флэппер[6], и никто не станет нудить ему: «О, что подумают люди, Питер, если ты сделаешь – или не сделаешь – то-то и то-то?»
– Клянусь девятью богами Клузия[7], меня здесь лет десять не увидят! – воскликнул Питер Пенхаллоу, сбежав вниз, где ждала машина брата, чтобы доставить его на вокзал.
И в тот момент Судьба, нагловато усмехаясь, постучала его по плечу. Во двор вышла его сводная сестра Нэнси чуть ли не в слезах, потому что она не попадет на прием, ведь у ее мужа сломалась машина. А она должна попасть на прием. Иначе упустит шанс получить милый старый кувшин.
– Пусть тебя отвезет Молодой Джефф. Я, так и быть, дождусь вечернего поезда, – великодушно предложил Питер.
Молодой Джефф возразил: ему нужно копать репу. Полчаса на дорогу до вокзала он еще может потратить, но провести целый день в Индиан-Спринг – никак.
– Вот сам и отвези, – сказал он. – Раз согласен на вечерний поезд, значит, днем тебе нечем заняться.
Питер с неохотой сдался. Едва ли не впервые в жизни он сделал то, чего на самом деле не хотел. Но Нэнси всегда была его любимицей в семье и всегда так мила. Она куда меньше прочих говорила ему: «О… Питер!» Если уж ей приспичило завладеть проклятым кувшином, он не станет ей мешать.
Знай Питер, какую шутку сыграет с ним Судьба, отправился бы он на прием или отказался бы, невзирая на мольбы Нэнси? Спросите у него сами.
Итак, Питер явился к тете Бекки, но был мрачен и не зашел в дом. Настоящую причину он не назвал – при всей своей ненависти к притворству. Возможно, он отказывался признаться в этом даже себе. Питер, не боявшийся ни единого живого существа – от змей до тигров, в глубине души испытывал страх перед тетей Бекки. Сам дьявол, полагал он, испугался бы ядовитого языка старухи. Ладно бы она нападала на него в открытую, как на остальных. Но с Питером тетя Бекки придерживалась иной тактики. Ему она с улыбкой бросала короткие реплики, злобные и неприятные, как порез бумагой, а перед ними Питер чувствовал себя беззащитным. Поэтому, не заходя в дом, он расположился на перилах веранды. На другом ее конце устроился Лунный Человек, а Большой Сэм Дарк и Маленький Сэм Дарк уселись в кресла-качалки. Питер ничего не имел против этой компании, но – о ужас! – тут на единственный оставшийся свободным стул плюхнулась миссис Тойнби Дарк и начала, как обычно, жаловаться на здоровье, закончив свои причитания фальшивой благодарностью за то, что могло быть и хуже.
– Нынче девушки такие крепкие, – вздохнула миссис Тойнби. – Это почти вульгарно, ты не находишь, Питер? Я в молодости отличалась невероятно хрупким здоровьем. Однажды за один день я упала в обморок шесть раз. Полагаю, не стоит мне заходить в эту душную комнату.
Питер, в последний раз переживший столь сильный испуг, когда по ошибке принял аллигатора за бревно, решил, что у него есть полное право не слишком с ней церемониться.
– Если останешься здесь, наедине с четырьмя холостяками, дражайшая Алисия, тетя Бекки подумает, что у тебя имеются матримониальные планы, и ты упустишь шанс получить кувшин.
Миссис Тойнби позеленела в попытках сдержать ярость, бросила на него взгляд, полный слов, каковые нельзя произносить вслух, и ушла в дом вместе с Вирджинией Пауэлл. Питер тотчас принял меры предосторожности, забросив свободный стул через перила в кусты спиреи.
– Прошу прощения, я сейчас разрыдаюсь, – сказал Маленький Сэм, подмигивая Питеру и размашисто вытирая воображаемые слезы.
– Мстительна. Очень мстительна, – заметил Большой Сэм, мотнув головой в сторону удалившейся миссис Тойнби. – И хитра, как сатана. Не стоило тебе с ней ссориться, Питер. При первой же возможности она все тебе припомнит.
Питер рассмеялся. Что значит мстительность миссис Тойнби для того, кого ждут соблазнительные тайны неизведанных джунглей Амазонки? Он погрузился в мечты о них, а тем временем оба Сэма дымили трубками и размышляли каждый о своем.