Большинство из тех, кто был на «приеме» в Соснах, вернулись домой, считая нелепым слух о близкой смерти тети Бекки. Любой, кто настолько полон энергии и коварства, непременно проживет еще много лет. Должно быть, Роджер ошибся.

Но Роджер, как обычно, оказался прав. Менее чем через неделю после знаменитого приема тетя Бекки умерла, очень тихо и без фанфар. И аккуратно. Тетя Бекки настаивала на том, чтобы умереть аккуратно. Она велела Амбросине постелить безупречно отглаженное покрывало, аккуратно подоткнув края, и свежую простыню без единой складочки.

– Я жила в чистоте, в чистоте и умру, – сказала тетя Бекки, сложив руки на покрывале. – И я рада, что умираю не во сне. Роджер сказал, такое возможно. Умирая, я хочу быть в сознании.

С жизнью она покончила. Оглядываясь назад в свой последний час, она понимала, сколь немногое на самом деле имело значение. Ненависть казалась теперь тривиальной, как и многое из того, что она любила. То, что некогда казалось ей великим, сделалось ничтожным, а некоторые пустяки обрели небывалую значимость. Что горе, что радость перестали волновать ее. Но хорошо, что она призналась в любви Кросби Дарку. Да, это принесло ей удовлетворение. Она закрыла запавшие старые глаза и больше их уже не открыла.

Конечно, на похороны явились все члены клана, за исключением одного; явилась даже миссис Алан Дарк, умиравшая от какой-то хронической болячки, но твердо решившая – во всяком случае, так говорили – жить, пока не узнает, кому достался кувшин Дарков. Исключением стал Том Дарк, лежавший в постели с вывихнутым плечом. Прошлой ночью, сидя на кровати, он раздумывал, как бы выведать секрет у Денди Дарка, и по рассеянности сунул обе ноги в одну пижамную штанину. И, встав, рухнул на пол, да так, что перепуганная жена поначалу решила, будто у него припадок. Немногие члены клана сочувствовали ему. Сам виноват, раз носит эти новомодные штучки. Будь на нем приличная ночная сорочка, ничего бы не случилось.

Текла Пенхаллоу, всегда выглядевшая так, будто у нее замерз нос, пришла на похороны в полном траурном облачении. Другие женщины смущенно подумали, что им, наверное, тоже следовало так поступить. Конечно, тетя Бекки терпеть не могла траур, называла его «отголоском варварских времен». Но мало ли что думал об этом Денди…

Все шло чинно и правильно – до последнего. Гроб тети Бекки, при жизни равнодушной к цветам, засыпали ими. Однако клан проявил уважение к ее запрету на вычурные цветы. Возлагали только букеты из собранных в старых собственных садах цветов, с таким запахом, который тетя Бекки знала – и, возможно, любила – всю жизнь.

Лежа в гробу, по мнению некоторых, чересчур дорогом, тетя Бекки, закутанная в кружевную шаль, с сомкнутыми бледными губами, за которыми навсегда скрылись все известные ей тайны клана, поражала некоей строгой красотой. Эта красота изумила родных, годами считавших ее всего лишь мрачной, неприятной старухой со спутанными волосами и морщинистым лицом. Кросби Дарк, устыдившийся ее признания в любви во время приема, теперь чувствовал себя польщенным. Любовь столь величественной пожилой королевы была под стать комплименту. Что до остальных, они взирали на покойную с интересом, уважением и куда более сильной печалью, нежели рассчитывали почувствовать. И не без толики ужаса. Казалось, она вот-вот откроет глаза, нацелит на них свой ужасный вопросительный взгляд и поразит каким-нибудь гадким вопросом. С нее станется.

Слез было пролито очень мало. Плакала миссис Клиффорд; впрочем, она заливалась слезами на любых похоронах. Грейс Пенхаллоу тоже плакала; это было так необычно, что ее муж раздраженно прошептал:

– Ты-то чего ревешь? Ты всегда ее ненавидела.

– Потому и реву, – в отчаянии ответила Грейс.

Она не могла объяснить, какой бесплодной казалась ей теперь эта застарелая ненависть. И от этой бесплодности ей стало грустно, будто она разом лишилась всего.

По мнению большинства, преподобный мистер Трэкли провел церемонию изящно и подобающим образом. Хотя, когда он читал панегирик, дядя Пиппин подумал: «Ох, ну вы и сгущаете краски». Все-таки тетя Бекки не была настолько святой. А когда мистер Трэкли упомянул, что тетю Бекки прибрал Господь, Утопленник Джон бесстыдно подумал: «И поделом». В отличие от священника, Уильям И. вовсе не был в этом уверен. Между прочим, тетя Бекки никогда не ходила в церковь. Впрочем, она – Пенхаллоу. Пенхаллоу после смерти могли попасть только в правильное место, успокаивал себя Уильям И.

Похоронная процессия из Сосен на кладбище в Роуз-Ривер была, как с гордостью сообщила Камилла Амбросине тем вечером, самой длинной из всех известных клану. Небо затянули густые облака, сквозь них то и дело пробивались лучи солнца; мелкий дождь, больше похожий на серый туман, иногда орошал спускавшиеся к гавани хвойные пустоши, успокаивая суеверных. Тетю Бекки похоронили на участке Теодора Дарка, рядом с мужем и детьми, под кустом цветущей спиреи. На старом кладбище царил пафос забытых могил. Здесь лежали мужчины и женщины клана, как одержавшие победу в жизни, так и потерпевшие поражение. Их причуды и приключения, интрижки и ошибки, удачи и провалы были погребены с ними и забыты. А теперь тетя Бекки займет место среди них. По завершении службы люди не спешили расходиться. Похороны в клане были не только похоронами, но и общественным мероприятием. Разбившись на небольшие группы, все мирно беседовали. Настроение улучшилось, все с облегчением вздохнули, узнав от Камиллы, что кошмарный некролог, зачитанный тетей Бекки на последнем приеме, был всего лишь очередным ее розыгрышем, чтобы в последний раз хорошенько напугать родных.

– Слава богу, – вздохнул Уильям И., не спавший ни минуты с тех пор, как услышал некролог.

На Денди Дарка все смотрели с особым уважением. Люди, обычно не замечавшие его, если только не сталкивались с ним нос к носу, теперь подходили поговорить. Он чувствовал свою значимость как владелец посмертной тайны, но не слишком зазнавался. Никто не сомневался, что он уже знает, кому достанется кувшин. Если ему не рассказала сама тетя Бекки, то он, разумеется, аккуратно вскрыл конверт вечером после приема. Пока шла похоронная служба, Артемас Дарк раздумывал, как бы напоить Денди и выудить из него секрет, но потом с огорчением понял, что это невозможно. Денди за всю жизнь не взял в рот ни капли спиртного. Слишком нездоровый – и трусоватый, думал Артемас. Тит Дарк размышлял, не пустить ли в ход доску Сэмов для спиритических сеансов. Она якобы творила чудеса. Но… не значит ли это связаться с темными силами? Мистер Трэкли определенно так думал.

Палмер Дарк и Гомер Пенхаллоу смущенно кивнули друг другу. Заметив это, юный Джимми Дарк громко мяукнул, но Палмер и Гомер сделали вид, что не слышали.

– Хорошо, что они наконец помирились, – сказал дядюшка Пиппин. – Не возьму в толк, зачем поддерживать старые, трухлявые раздоры.

– Мы делаем много такого, в чем нет никакого толка, – ответил Стэнтон Гранди. – Иногда вендетта привносит разнообразие в скучную жизнь.

Памятуя о ядовитых замечаниях тети Бекки, все ходили на цыпочках. Авель Дарк вернулся к покраске дома, Миллер Дарк взялся за историю клана и уже составил аккуратную генеалогическую таблицу. Крис Пенхаллоу не прикасался к скрипке. Утопленник Джон и Тит Дарк не сквернословили неделю – во всяком случае, их никто не слышал. Тит едва это выносил, но лицо Утопленника Джона сияло, когда он шел по кладбищу, топча захоронения, чтобы взглянуть на могилы Дженни и Эмми и прочесть собственную эпитафию. Амбросина Винкворт надела кольцо с бриллиантом – совершенно неуместно, считали все в клане. Миссис Тойнби Дарк преданно навестила могилу каждого из своих мужей. Между прочим, Нэн Пенхаллоу могла бы и не красить губы перед похоронами.

– Легкомысленная штучка, – заметила Рэйчел Пенхаллоу.

– Пытается флиртовать со всеми мужчинами – да даже с папой! – отозвалась миссис Уильям И.

– Недавно Маленький Сэм видел, как она в одном купальнике собирала на море моллюсков, – сказала Мерси Пенхаллоу.

– Да с нее станется собирать их и без купальника, – с горечью заявила миссис Клиффорд. – Что за пример для наших девушек! Что подумал о ней Маленький Сэм?

– Ну, вы же знаете мужчин, – фыркнула Мерси. – Он сказал, что костюм, конечно, не очень пристойный, но она бы выглядела неплохо, будь у нее ноги помясистее.

– Боже мой! – только и смогла выдохнуть миссис Клиффорд, но этого хватило.

Миссис Уильям И. мрачно глянула на Нэн, одетую в совершенно неподобающее, по ее мнению, платье.

– Я бы хотела, – горько сказала она, – спросить у этой девушки, готова ли она вот так, с голыми коленками, встретиться с Создателем.

– Нагая и смиренная, – невнятно процитировала миссис Клиффорд.

– О, по-моему, вы преувеличиваете, – проходя мимо, заметил Стэнтон Гранди. – Нагая, но не смиренная.

– Во всяком случае, у нее хорошие колени, – величественно произнесла миссис Уильям И., не желая позволять Стэнтону Гранди безнаказанно насмехаться над кем бы то ни было из Пенхаллоу.

Когда Хью снял шляпу перед молитвой, на голове у него торчком встал тот маленький непослушный вихор, и Джослин вновь охватило неразумное желание подойти и пригладить его. Позже она видела, как с Хью беседовала Полин, глядя в сторону Лесной Паутины. Это рассердило Джослин еще сильнее. Затем к ней подошел Сим Пенхаллоу и сообщил, что Хью якобы собирается продать Лесную Паутину. Сим смотрел на Джослин, явно ожидая увидеть, как она воспримет новость. Джослин сумела скрыть болезненное смятение, охватившее ее душу. Внешне она приняла новость равнодушно, а Сим гадко отомстил.

– Здорово ты все испортила, моя девочка.

Джослин, не говоря ни слова, отвернулась от него. Сим ушел, утверждая, что Хью повезло избавиться от этой, а Джослин смотрела на Лесную Паутину – мрачную, суровую и прекрасную на далеком холме. Ну конечно, конечно, Хью не продаст ее. Впрочем, разве Полин не говорила, что ни за что не станет жить на таком унылом холме?

Уже разлетелись преувеличенные слухи о ценности кувшина, за который коллекционеры якобы предлагали тете Бекки баснословные суммы. Еще один слух гласил, что кувшин достанется самому правдивому человеку в клане. Несколько мужчин собрались у могилы, чтобы обсудить это.

– Неужели нам придется прожить год, ни разу не солгав? – печально, но с намеком на хитрость в молодых синих глазах спросил дядюшка Пиппин.

– В таком случае нас мало останется, – сказал Стэнтон Гранди.

«Нас!» – с обидой подумал дядюшка Пиппин.

Пенни Дарк, как обычно, пошел взглянуть на надгробие, которое считал самым красивым на кладбище. Его установил Стивен Дарк в память о ненавистной супруге. Надгробие считалось одной из достопримечательностей Роуз-Ривер. На высоком пьедестале из белого мрамора в полный рост вытянулся ангел с распростертыми крыльями. Стивену Дарку – за всю жизнь не давшему жене ни одного лишнего цента – оно обошлось в тысячу долларов. Им восхищались те, кому не довелось увидеть надгробие в дождливый день. Тогда вода потоком лилась с носа ангела.

Пенни прошествовал мимо Маргарет Пенхаллоу, даже не заметив ее. Она подумала, что его кривые ноги кривее, чем обычно, а изогнутые брови показались ей отвратительными.

Адам Пенхаллоу помрачнел и не желал общаться. Вчера его жена родила близнецов. Не то чтобы Адам имел что-то против несчастных близнецов, но… «Не видать нам кувшина, – печально думал он. – Тетя Бекки терпеть не могла близнецов». Мюррей Дарк умудрился навестить несколько могил вместе с Торой и ушел домой весьма довольный.

Лунный Человек бродил по кладбищу и вел зловещие беседы с покойниками.

– Помнишь, Лиза, как я впервые поцеловал тебя? – обратился он к могиле женщины, умершей пятнадцать лет назад.

Завидев его, молодежь захихикала. По их мнению, Лунный Человек всегда был старым безумцем. Они не могли представить его молодым, с горящими глазами, жаждущими устами и в здравом уме.

– Как считаешь, о чем они думают там, внизу? – пугающе спросил он Уильяма И., который никогда не задавался подобными вопросами и дрожал при одной лишь мысли об этом. Освальд слишком уж близок с мертвыми. Они стояли возле могилы, на которой были начертаны печально знаменитые слова: «Она умерла от разбитого сердца». Девушка, чье разбитое сердце было спрятано в этом заброшенном углу, не принадлежала ни к Даркам, ни к Пенхаллоу – за эту милость благодарили Господа и те и другие. Но Лунный Человек нежно смотрел на старый замшелый камень. – По правде говоря, эти слова могли быть выбиты на многих плитах здесь, – сказал он. – Вот, например, твоя мать… твоя мать, Уильям И… разве не подойдут и ей эти слова?

Уильям И. молча удалился, а его место заняла Гэй Пенхаллоу, как всегда прелестная, в маленькой шляпке из черного бархата над счастливыми глазами, украшенной крошечными перышками – словно на миг присевшими черными бабочками. Слишком милая шляпка для похорон, отметили матроны. Но старый Лунный Человек улыбнулся ей.

– Не оставайся сегодня на танцах допоздна, – шепнул он. – Однажды танцы слишком затянулись, и… явился Сатана.

От его слов у Гэй по телу пробежала легкая дрожь. Откуда он узнал, что она собирается на танцы? Она тщательно скрывала это, зная, что многие в клане не одобрят поход на танцы сразу после семейных похорон. Странному Лунному Человеку все ведомо.

Лунный Человек повернулся к стоявшей неподалеку Амасе Тайлер и спросил:

– Ты уже думала, какой гроб тебе подойдет? Скоро он тебе понадобится.

Амаса, молодая и отличавшаяся цветущим здоровьем, презрительно улыбнулась. Но когда месяц спустя Амаса погибла в автокатастрофе, все вспомнили слова Лунного Человека и принялись качать головами. Откуда он знал? Что ни говори, а в этом его ясновидении определенно что-то есть.

Никто, как обычно, не обращал внимания на маленького Брайана Дарка. Тот попросил дядю взять его с собой на похороны. Поначалу Дункан Дарк отказался, но за мальчика вступился мистер Конуэй.

– О, возьмите малыша, – сказал он. – У него так мало развлечений.

И Дункан Дарк, пребывая – редкий случай! – в хорошем настроении, все же привез мальчишку.

Брайану, ничего не знавшему о тете Бекки, не было до нее никакого дела. Он хотел положить букетик полевых цветов на могилу матери: он всегда это делал, когда представлялась редкая возможность, поскольку у нее не было надгробия и к ней на могилу никто не ходил. Будь у нее плита, на ней вполне могла бы быть высечена все та же фраза про разбитое сердце, хотя Брайан ничего об этом не знал. Знал он лишь, что у него нет отца, что он – позор семьи и его никто не любит. Никто не заговорил с ним на похоронах – впрочем, не по злобе, а лишь потому, что о нем вообще не думали. Если бы подумали, возможно, заговорили бы, ведь все давно забыли о бесчестии несчастной Лоры Дарк, да и в любом случае, невзирая на все свои недостатки и предрассудки, считали, что винить в этом ребенка – жестоко. К тому же Дункан Дарк и сам был человеком малоприятным и мало кто из родственников хотел иметь дело с ним или его домочадцами. Но Брайан считал, это потому, что он – позор. Он хотел было подойти к группе мальчишек, но увидел среди них здоровяка Маршалла Трейси, который однажды в школе отобрал у него скудный обед и растоптал его. Поэтому Брайан не решился подойти. Так или иначе, мальчишки ему не обрадуются, он это знал. Он был застенчивым, хрупким, мечтательным созданием, и потому школьники над ним издевались. Ему не с кем было играть, и он почти всегда был одинок. Порой он с горечью мечтал хотя бы об одном товарище. Увидев, как добрая на вид женщина подошла к малышу Теду Пенхаллоу и поцеловала его, он почувствовал, как на глаза навернулись слезы. Теду не понравилось, но Брайан, не помнивший, чтобы его хоть раз в жизни целовали, завидовал ему. Ах, если бы понравиться кому-нибудь настолько, чтобы и его поцеловали… Казалось, мир полон любви, да только для него не хватает.

«У всех есть друзья, кроме меня», – думал он, кутаясь в изношенное пальтишко, и сердце его сжималось.

Положив букетик на могилу матери, он миновал Маргарет Пенхаллоу. Маргарет заговорила бы с ним, но Брайан прошмыгнул мимо, прежде чем ей это удалось. Ему нравилась ее внешность – добрые, красивые глаза, – но он был слишком робок и застенчив, чтобы остановиться. Маргарет когда-то знала и любила несчастную Лору Дарк; какая жалость, что у нее такой угрюмый и неприветливый ребенок. И какой-то болезненный с виду. Скорее всего, Алетея Дарк морит его голодом.