Все эти дни я не мог отделаться от мысли, что происходящее – просто дурной сон. Что если крепко зажмуриться и сильно-сильно пожелать проснуться, то так и случится. Я очнусь в старом вольтеровском кресле в парадной гостиной Гудвил-манор, дед, как всегда, сидя у камина и чертыхаясь в усы, будет чистить свой антикварный H&H, а мать читать сестрам вслух какую-нибудь нудятину типа «Гордости и предубеждений». Именно так, по мнению деда, и должны были проходить вечера в настоящем английском поместье. Тогда я маялся скукой, а сейчас отдал бы что угодно, чтобы вновь очутиться там.

Однако этой ночью мне явились совсем другие сны. Помню, как, засыпая на своем жестком ложе, я вспоминал деда, отца и мать и обшитые деревом стены старого дома, как в тысячный, наверное, раз пожелал проснуться где угодно, но только не в Равнинном Храме… Если здешние боги услышали мои молитвы, то ответили они на них весьма своеобразно. Мне приснился Туманный Берег. В ту ночь впервые, хотя, уже видя его, я откуда-то знал, что сон вернется, много и много раз. Крепость горела. Не просто стены, но и скалы под ними, и море, бьющееся об эти скалы. Это было не чистое пламя костра, не смоляной чадный огонь, не горящая нефть и даже не ослепительно-голубое пламя лазера. Это был бесовский, искажающий реальность огонь, от которого плавилась самая ткань бытия. И что самое ужасное, я был источником этого пожарища. Я висел в воздухе, примерно на уровне крепостной стены или чуть выше, и из меня исторгалось дьявольское фиолетово-розовое пламя, я был его средоточием, и в руках у меня было два меча – черный, похожий на клинок Варгаса, и совсем другой, золотой, огромный настолько, что его не могла бы воздеть человеческая рука. Огонь пожирал меня до самых костей, и я заорал от лютой боли. Я кричал и кричал и никак не мог ни остановиться, ни проснуться, ни хотя бы погасить этот жар. Я почувствовал, что снова умираю, и тут в рот мне хлынула ледяная вода.

Я распахнул глаза и забился. Вода была надо мной и вокруг меня, я замахал руками, тщетно цепляясь за гладкие каменные стенки купели, попытался вырваться, но меня твердо прижимала ко дну чья-то рука. В следующее мгновение я сообразил, что все еще горю, что пламя пожирает меня даже под водой. Я перестал сопротивляться и затих, и огонь угас спустя несколько секунд. Пальцы на моем горле разжались. Кашляя и отплевываясь, я сел. Варгас стоял рядом с купелью и разминал кисть руки. Простыни и покрывало на моей лежанке обуглились, в комнате остро пахло паленым. Рубашка на мне тоже сгорела почти целиком и висела черными клочьями.

– Ну, вы даете, Том, – сказал Андрей.

Лицо у него было довольно бледным и напряженным, как будто он действительно испугался – хотя что вообще могло его напугать?

– В следующий раз, когда задумаете воспылать огнем Бездны, хотя бы предупреждайте.

– Это не мой огонь, – прокашлял я. – Не мой огонь, не мой сон, а ваш.

Я вылез из купели. С меня потоками на пол и на ковер лилась вода.

– Знаю, что мой, – нехотя согласился Варгас. – Не думал, что вас так быстро проймет. И не думал, что это будет настолько… болезненно.

Он вновь потер руку. Ладонь была белой, как от холодового ожога.

– Ваши легионы, – зло сказал я. – Они тоже горят? Этого вы не ощущаете?

Андрей сгреб обгоревшее белье с моей лежанки, вышвырнул в коридор и только после этого ответил.

– Вы, Томас, ощущаете, когда в вашем теле умирает одна клетка? Или даже не одна, а десять, сто, тысяча? Это происходит ежесекундно, но вам как-то плевать. Но если вас пырнут в печень, полагаю, это будет ощутимо.

Наверное, мне следовало возгордиться, что я такой важный орган в демоническом организме маркграфа Андраса, но я отчего-то не возгордился. Скинув остатки рубахи, я лег на пол, завернулся в ковер и остаток ночи проспал уже без сновидений.

* * *

Если эти записи когда-то увидят свет – на что я уже особенно не надеюсь, – думаю, всех читателей, слушателей и зрителей будет занимать один вопрос. А что же шонхор? Почему я молчу о нем? Где же этот могучий Враг из Рукава Персея, о котором твердил Мунташи, почему вокруг нас не рвутся снаряды, не пылает война?

Дело не в том, что мы находились в Равнинном Храме, самом надежном из всех убежищ. И не в его отдалении от Эргала и Тавнан-Гууда, которые остались далеко на севере. Война закончилась почти семнадцать лет назад, примерно тогда, когда, по прикидкам Андрея, Мунташи явился в наш мир. В Миры Смерти, как он их сейчас называл. И кончилась она странно. Враг просто ушел. Точнее, шонхоры, объединившись с царствующей супругой (или вдовой?) Мунташи Ылдыз-наран, окончательно изгнали землян из Тавнан-Гууда и после заключения сомнительного мира (землянам оставили базу в Эргале, но Тавнан-Гууд и окрестные селения были под полным контролем йер-су) отбыли куда-то на своих биокораблях. А самым странным во всем этом было то, что живший при храме шонхор в общем-то даже не был разумен. По сути, он оказался одним из приемышей вроде тех, что ежедневно требовали моих подношений у антигравитационной горки.

Я видел его несколько раз. В основном когда пернатая тварь кружила над скалами в компании Андрея, поднимаясь в потоках горячего воздуха. Ах да, я еще не упоминал? Маркграфа Андраса прозвали Вороньим Принцем не за скверный характер. В своем демоническом, возможно, единственном истинном обличье он мог похвастаться огромной вороньей башкой и крыльями размахом в двадцать с лишним футов. Глаза Андраса-ворона были черными с мелкими светлыми крапинками, кружащимися в глубине, словно галактики в пустоте. Глаза шонхора были золотисто-карими, с вертикальным зрачком. И не был он никакой птицей. Скорее, чем-то вроде древнего теропода, обильно поросшего разноцветными перьями. Еще в моем детстве ходили легенды о чудесном парке Аргуса Лавендера. Перед тем как отправиться на Аквамарин, этот достойный джентльмен, изобретатель и авантюрист почти целиком воспроизвел «Парк Юрского периода» из старой кинофраншизы. Деньги у него были, генетики – были, а главное, было шило в заднице. Возможно, в детстве он впечатлился реконструированными в конце двадцать первого века фильмами, переведенными в 5D-качество, так что через «буйки» любой желающий мог побывать в парке. К тому времени, когда я подрос, и Аргуса Лавендера, и его волшебного аттракциона уже не было – «зеленые» запретили эксплуатировать животных, и всех динозавров утилизировали, а Лавендер считался предателем человечества и межпланетным преступником. И все же сохранились кое-какие виды. Помню, как я с замиранием сердца следил за тем, как по стволу дерева скачет парочка красивых пернатых кайхонгов. В виде можно было их даже потрогать, но маленьким я так и не решился это сделать, больно уж многообещающе выглядели их зубастые клювы. Они были невелики, в отличие от нашего шонхора, который достигал полутора метров в холке – не кетцалькоатль, конечно, но точно крупнее марабу. Он вообще смахивал на этих африканских падальщиков, только физиономия не мерзкая, а, скорее, умильная. Он любил сладенькое, я кормил его с руки финиками, предварительно вытащив косточки. Почесывал поросшую редкими радужными перьями шейку. Шонхор щурил глаза и меньше всего походил на смертельную угрозу роду человеческому. Разумным он был не больше щенка хаски – отличный материал для лингвобиологов, сомнительный для армии и космофлота.

Шонхора подобрал, я так понял, еще один из насельников Храма. Сейчас этот человек был в отлучке, а своего питомца оставил здесь. Птичка скучала и оттого с большой радостью обрела компанию в Варгасе, который, обернувшись полувороном, парил вместе с новым приятелем над Храмом и над раскинувшимся внизу военным лагерем. Каждый раз, опускаясь на наблюдательную площадку, мой сюзерен (пожалуй что так) терял огромное количество черных перьев, в результате каменный пятачок вскоре был целиком усыпан ими, словно тут гнездился не слишком чистоплотный гриф.

Шонхора звали Клаусом. Как поведал мне Андрей, наладивший с ним какую-никакую связь, этим именем птенца нарек его спаситель. Этот спаситель (которого вроде бы звали Отто) нашел целую кладку после того, как все войско шонхоров таинственно покинуло планету. Выжил только Клаус. Воспоминаний о родителях у него, понятно, не было никаких, лишь смутная родовая память. В этой памяти силен был образ Большого Отца и Большой Матери, дарующих бремя разума, – так, по крайней мере, интерпретировал переживания твари Андрей. Отто птенец воспринимал как отца и мать вместе взятых, был полностью запечатлен на него и страстно желал, чтобы родитель наделил его разумом, только вот что-то не получалось. Зато Клаус с легкостью мог пересекать границы миров и, кажется, парил с Андреем не только в реальности Храма, но и во многих других, мне пока недоступных… Кроме птенца, таинственный Отто преподнес нам еще один большой сюрприз, но об этом позже.

* * *

Когда я уже совсем уверился в том, что мне придется пожертвовать всеми окрестными сусликами – потому что дети постоянно меня теребили, требуя витаминок, конфет и подарков, – Андрей объявил, что мы на рассвете отправляемся в Тавнан-Гууд. Это произошло вечером, после очередного его полета с шонхором. Я поднялся на площадку, пошатываясь от усталости. По всем симптомам это смахивало на демоническую анемию. Маркграф Андрас сидел там, на самом краю обрыва, свесив ноги в пропасть внизу. Его омывал золотистый закатный свет. Странно, но закаты тут были вполне обычные, земные, в отличие от сумасшедших рассветов. Если бы к тому времени я не утратил способность удивляться, то непременно удивился бы, потому что в руках у Вороньего Принца была гитара. Черная лакированная гитара, отлично мне знакомая – я не раз видел ее наяву и в кошмарах, когда пытался вернуть его из комы, я чуть пальцы ему не сломал, вытаскивая гитару из его безжизненных, в кровь сбитых рук.

Удивился бы я, наверное, даже не гитаре, а тому, что Андрей пел. Тихо напевал, подыгрывая себе, – незамысловатая мелодия, в которой чудилось что-то средневековое. Я решил ему не мешать и остановился послушать. При этом я так и не смог определить, на каком именно языке он пел – испанском, английском, русском? Точно были строки на латыни. Кажется, все языки и даже безмолвная психическая речь смешались в моей голове, словно я побывал на самой верхушке вавилонской башни.

Слова в песне были такие:

Он то ли не видел, то ли предпочел не замечать меня и допел до конца. Я не мог не разразиться издевательскими аплодисментами, хотя песня мне, скорее, понравилась. Просто я был тогда хронически зол на него. Он обернулся, ничуть не смущенный моей выходкой.

– А, это вы, Гудвил. Как поживает бюро демонической благотворительности?

– Печень пока не отвалилась, – сердито сказал я и присел рядом.

Странно. Раньше я если и не боялся высоты до истерики, то точно опасался. И уж точно не стал бы сидеть на краю обрыва высотой в пару тысяч футов, болтая ногами, зажмурившись и подставив лицо теплым солнечным лучам.

– Завтра выдвигаемся, – услышал я сквозь красноватое сияние под веками.

– Ваши легионы в сборе?

– Нет, но они неплохо справляются и без меня. Мы навестим Ылдыз-наран, безутешную вдову.

– Понятно, – без особого интереса отозвался я. – Что это за песня?

– Моя старая песня. Кажется, я называл ее балладой о двух мечах.

Я открыл глаза и уставился на него. Андрей выглядел, как всегда, невозмутимо.

– Не знал, что вы еще и стишками балуетесь.

– Баловался, – ответил он. – Давно завязал, а сейчас, после того как вернулся, что-то вспомнилось. Видите ли, Гудвил, маркграф Андрас был очень молод и очень глуп. Непростительно глуп.

Я ожидал дальнейших откровений, но вместо этого Варгас просто швырнул гитару с обрыва. Она полетела вниз, жалобно звеня, рассыпаясь на части, теряя колки и струны. Шонхор, присевший на каменный козырек над нами, возмущенно завопил.

Был непростительно глуп, говорите? А сейчас, значит, сильно поумнел…

* * *

Утром, как я уже упоминал, нас ждал еще один большой сюрприз. Настоятель Храма вернулся. По странному совпадению, им оказался тот самый Отто, усыновитель теропод. По еще более странному, он был не просто Отто, а Отто фон Заубервальд, о чем мне с кривой усмешкой поведал Андрей по пути в центральный зал Храма. Видимо, в христианской церкви это соответствовало бы алтарной части, но никакой укромностью и тайной тут не пахло. Больше всего зал напоминал источенный временем термитник или сумасшедшую голубятню. Он возносился вверх, до самого купола – свода гигантской пещеры, и стены его были изрыты устьями коридоров, словно гигантские соты. Из всех коридоров бил свет, хотя это было нереально – мы находились глубоко в толще горы. Свет утренний, свет вечерний, лучи, окрашенные в тысячи цветов и оттенков, отчего в воздухе над нами дрожало что-то вроде ячеистого витража. В нем плавала пыль, летали перья. Посреди зала стояло что-то типа кафедры, хотя, приглядевшись, я понял, что это просто камень, красноватый, вроде тех, из которых состоял весь Храм. На верхней, плоской части камня виднелся узор из двух перекрещивающихся стрелок, похожий на тот, что рисовали на старинных картах. Стрелки компаса. Также там имелось два углубления, как раз под человеческие ладони, и я, неведомо как, понял, что никакой здесь не алтарь, а, скорее, командный пункт или рубка, а передо мной штурвал для управления этим невероятным кораблем. Рядом со штурвалом стоял старик. В таком же, как все служители этого места, коричневатом пустынном облачении, только его капюшон был откинут.

Отто фон Заубервальд был очень, невообразимо стар. Мне он напомнил актера двадцатого века, от которого млела моя почтенная матушка, Макса фон Сюдова, в его последних картинах. Тот же высокий рост, горделивая осанка, белоснежные волосы, лицо средневекового рыцаря, источенное временем, как этот зал устьями пещер, источенное, но не сломленное. Взгляд бледно-голубых выцветших глаз упирался в Андрея. В нескольких шагах позади старика квохтал и драл перья из-под мышек шонхор.

Но самым удивительным был не старик, а то, что он держал, точнее, придерживал рукой. Это был меч. Гигантский клинок, в котором я почти сразу признал меч из мыслезаписи сержанта Викии, меч с золотой рукоятью и двумя гардами. Меч без ножен. Этот клинок был ростом почти с самого старика, золотое навершие рукояти поблескивало в районе его виска.

Все так же глядя на Андрея, старик слабо улыбнулся и сделал приглашающий жест.

– Hallo, Schwertgeist[1], – проговорил он, как ни странно, по-немецки.

Я с трудом понимал этот язык, и демоническое всеведение тут почему-то не помогло, так что, заметив мой недоуменный взгляд, старик быстро перешел на английский.

– Не думал, что когда-то увижу вас… во плоти, – продолжил он, повернув голову к Варгасу. – Позвольте осведомиться, как мне к вам обращаться? Называть вас Тирфингом как-то странно, я слишком долго таскал этот клинок на собственном горбу. Его сиятельство маркграф Андрас? Полковник Андрей Варгас? Какое из имен вы предпочитаете?

– Отдайте меч мне, – тихо ответил Андрей.

Его слова эхом разнеслись под сводом. Шонхор каркнул и завертел головой на тощей шее. Ему, кажется, не понравилось, что любимые хозяева ссорятся.

– Знали бы вы, сколько раз я это слышал, – так же негромко рассмеялся старик. – «Отдайте меч, или будете расстреляны», «Отдай мне меч, вонючий старикашка, пока я не порвал тебе глотку», «Сука, где меч?!». Какую-то вежливость пытался проявить только бедняга Ингве… Но и он не выдержал до конца[2]. А самое смешное в этой истории то, что проклятый клинок, отдавай я его или нет, всегда возвращался ко мне.

Он повернул голову и поглядел на меч с непередаваемым отвращением.

– Бедный князь Ингве совсем запутался в смертной жизни после того, как других богов не стало. Он просил сдать Тирфинг в музей или хоть отдать на переплавку, только бы избавиться от ужасного клинка. Вместо этого я две сотни лет таскался по мирам, чтобы вернуть меч… ну, полагаю, вас можно считать его законным владельцем, раз перед этим он многие столетия владел вами. А я наконец-то смогу уйти на покой.

Он протянул клинок Андрею. Меня посетила дурацкая мысль, что меч сейчас окажется выше невеликого ростом Варгаса, и смотреться это будет довольно по-дурацки. Но нет. То ли Андрей вырос, то ли золотой клинок сжался. Он по-прежнему оставался огромным, и все же Варгас спокойно положил ладони на его верхнюю широкую гарду, а подбородком уперся в навершие.

– Вы знаете, Отто, – сказал он, задумчиво глядя на старика. – Я могу продлить вам жизнь. Долго… бесконечно.

Старик снова негромко захихикал.

– Нет уж, увольте. Не надо мне этого вашего демонического огня или божественного ихора. Меч и так растянул мой век в пять раз, если не больше. Хорошенького понемножку. Вот найду только Храму нового достойного настоятеля…

Тут он почему-то уставился прямиком на меня, и мне стало крайне неуютно под взглядом этих старческих, безмятежных, как летнее небо, глаз. А спустя час мы уже покинули Храм – надеюсь, чтобы никогда сюда не вернуться.

* * *

…Когда мы, вновь оседлав идалов, выезжали на плоскую желтую равнину и по широкой дуге огибали лагерь, Варгас обернулся ко мне и сказал:

– Вижу, Томас, вы под впечатлением. Но не считайте, пожалуйста, этого Отто владыкой джедаев. Вообще-то он с другой стороны. Почти всю Вторую мировую старик прослужил в «Аненербе» и в поисках истинного германского наследия отправил на тот свет не один десяток душ.

Я не нашелся что ответить, да и требовался ли ему мой ответ? Вместо этого я посмотрел на огромный меч, завернутый сейчас в кожу и пристегнутый наискось к его спине, и еще раз отметил сходство с клинком обитателя железного замка у моря Бай Тенгиз. Также меня волновал сугубо практический вопрос – где ножны этого великолепного клинка и что их отсутствие означает в свете одной запомнившейся мне фразы: «Я не возвращался в ножны, не отведав крови».