Ночка у Гураба с Бальдром выдалась сильно так себе, из тех ночей, о которых интересно вспоминать, приятно хвастаться ими на пирах или даже на склоне лет рассказывать внукам, но вот пережить еще раз – увольте.

Круг из рун, соли и воды держался ровно до заката. С последним лучом солнца, канувшего в серебристые воды моря, стая воронов взвилась вверх. Они образовали над костром и телом Андраса черный пернатый купол, а затем, пробив защиты, вихрем ринулись вниз. И завязалась драка, где ассасину и сыну Одина поначалу выпала лишь роль зрителей. Несколько особо крупных и горластых птиц схватились над телом. В сгущающейся тьме их глаза неприкрыто сияли красным огнем алчности, во все стороны сыпались перья, клювы долбили о черепа, метя в глаза. Остальные под шумок пытались пробраться в труп, пока сражались сильнейшие. Какому-то особо проворному ворону даже удалось почти протиснуться в рот покойника, но проныру вытащили за хвост и растерзали товарищи.

– Давай делать ставки, – предложил Бальдр, откупоривая очередную бутылку местного пойла. – Пять динариев на того жирного, с проплешиной на затылке.

Гураб сощурился. Альвы в сумерках видят не хуже кошек, и все же у бога тут было преимущество.

– Десятку на тощего и клювастого, – в конце концов сделал выбор он.

Как раз в этот момент тощий растрепанный ворон с длинным клювом всадил этот самый клюв точнехонько противнику в глаз.

– Ты жульничаешь! – возопил Бальдр.

Гураб невозмутимо протянул руку за выигрышем, однако тут из задних рядов пробился запоздалый претендент. Сын Одина присвистнул, потому что перья у нового участника потасовки были из черной стали, когти из чего-то, сильно смахивающего на легендарный адамантий, а глаза горели неукротимой яростью. Он легко отшвырнул в сторону тощего собрата, застрявшего клювом в черепе противника, походя прихлопнул еще несколько чрезмерно резвых птиц и рванулся к трупу. В следующий момент тело изогнулось в судороге так, что, будь Андрас жив и будь обычным человеком, у него бы вдребезги разлетелся позвоночник. А еще через миг очухавшийся тощий и десяток других воронов, гневно завопив, пролезли в мертвеца следом за железнокрылым.

– Вот сейчас начнется веселье, – мрачно сказал Бальдр, прикладываясь к горлышку.

Забулькала покидающая бутылку сивуха. Тело полудемона снова немыслимо изогнулось, свалилось с погребального костра и заплясало, словно десяток сумасшедших кукловодов дергали за нитки бескостную марионетку. То и дело изо рта у марионетки вылетали то несколько перьев, то оторванное крыло, а то и целый ворон. Покинув труп, птицы усаживались на землю, прихорашивались с таким видом, будто ничего необычного и не произошло, ну подумаешь, с кем не бывает, и присоединялись к толпе зрителей.

Постепенно тело стало дергаться реже, и наконец с последним рвотным позывом на землю перед погребальным костром плюхнулся тощий и клювастый. Гураб разочарованно скривился. В трупе остался железнокрылый победитель.

К этому времени уже совсем стемнело. Над горной цепью, лежащей к востоку, показалась огромная, цвета старой кости, луна. Бальдр, выругавшись, отшвырнул опустевшую бутылку в ров с водой, и вода вспыхнула неестественным зеленоватым пламенем.

Демон в теле Андраса запрокинул голову и пронзительно расхохотался. Он легко переступил рунический круг (стая воронов семенила за ним), разметал соль и на какое-то время задержался лишь у рва.

– Жутковато, – заметил сын Одина.

И действительно, было жутковато. Некто, выглядевший совсем как Андрас, только голый, облитый сандаловым маслом и с непроницаемо-черными глазами, стоял по ту сторону пылающего рва и пялился на них, не говоря ни слова. Слева между ребер мертвеца темнел узкий разрез, видна была запекшаяся черная кровь.

– Труп не загорится? – нахмурился Гураб. – Андрасу не понравится, если по возвращении он обнаружит, что превратился в обугленный скелет.

– Не знаю, – ответил Бальдр. – Готовь свои трюки. Долго ведьминское пламя его не удержит.

– Валите отсюда, – прошипел ворон-барон, засевший в теле их вожака. – И может, я вас пощажу.

Одинсон вздрогнул – и голос был похож на голос Андраса, да и слова вполне могли бы принадлежать ему.

– Это не он, – предостерегающе шепнул Гураб. – Даже если спьяну тебе кажется иначе.

– Знаю, что не он…

Тут демон прыгнул. Он легко, как на упругих крыльях, перелетел через ров – и навстречу ему из рукава ассасина метнулась тончайшая серебристая сетка. Сетка охватила его, плотно, словно прилипнув к телу, и прервала полет. Демон упал на землю и забился. Бальдр неуверенно хмыкнул – но не прошло и минуты, как сеть лопнула, и ворон вскочил.

Его свита наверху глумливо закаркала.

Ассасин поднырнул под ноги чужаку, так что тот опрокинулся, и в следующий миг его горло опутала гаррота.

– Не дергайся, голову снесу, – тихо сказал Гураб, натягивая почти невидимую струну.

Демон, несмотря на удавку, хихикнул.

– Снеси, – хрипло прошипел он. – Снеси, если посмеешь.

Ассасин напружинил руки, но Бальдр крикнул:

– Нет! Мы не должны повредить тело!

– Слышишь, что говорит твой божок. Вы не должны повредить тело, – поддакнул демон, запуская под струну превратившиеся в когти пальцы, и вдруг хитро крутанулся, так, что Гураб перелетел через его голову и хлопнулся на спину.

Демон приземлился на него, на время вышибив из ассасина дух. Легко вырвав гарроту из пальцев противника, он одним движением порвал ее и острозубо улыбнулся.

– Что дальше?

Бальдр свел руки перед лицом, особым образом сложил пальцы и выдохнул заклинание. Из земли под ногами самозванца полезли жесткие узловатые корни, оплетая тело демона. Он задергался в импровизированной клетке.

Ассасин сел, мрачно глядя на их пленника. Легионеры-вороны тоже расселись по земле кругом, не вмешиваясь в поединок. Над морем сгустилась тьма, ветер нес с залива туман и влагу. Луна спряталась в облаках. На севере тускло мерцали над разрушенным Теллаириком огни пожарищ.

– Что дальше, Бальдр? Это его надолго не удержит.

Словно в подтверждение опутавшие демона корни охватил фиолетово-розовый призрачный огонь, и они рассыпались в прах.

– Дальше, – сказал Бальдр, – становись на колени и начинай молиться.

– Что? Кому? – выкрикнул ассасин.

– Разумеется, мне.

Одинсон ринулся вперед, как борец на ринге, и плотно обхватил руками невысокого противника. Сделал ему подножку, и они покатились по земле. Самозванец рванулся, но Бальдр сцепил руки и ноги, удерживая его, как брыкающееся животное. Усложняло положение то, что труп был с головы до ног покрыт маслом, так что Одинсону казалось, будто он пытается удержать скользкого извивающегося угря.

– Молись! – взревел он.

– Чтобы тебе пусто было, асгардский шут, – пробормотал Гураб, опускаясь на колени.

– Громче! Истовей! Ах ты ж Хель твою за ногу…

Последние слова он обратил уже к демону, который впился зубами ему в предплечье.

– Славься, великий сын Одина! – заорал во всю глотку стоящий на коленях ассасин. – Да преумножится сила твоя, да пребудет с тобой благословение всех четырех стихий, восьми ветров, корней и ветвей могучего ясеня…

Ворон выплюнул откушенный им кровавый кусок мяса, взревел и перекинулся в змею. Бальдр продолжал сжимать его и в образе змеи. Тварь хлестнула противника хвостом, свилась узлами, затем вновь распрямилась и стала раскаленным железным прутом. Кожа на ладонях бога зашипела, но он продолжал цепляться и за прут. Демон рассыпался двумя десятками черных огромных скорпионов, а Бальдр превратился в десяток птиц и принялся клевать скорпионов. Самозванец стал водой, сын Одина – ковшом, потом настал черед огня и железного котелка, стаи мух и выводка мухоловок, ветра и огромных мехов…

Гураб, стоя на коленях, ожесточенно молился, и все же аса спасали совсем не его молитвы, а лишь тот факт, что другие вороны без вожака не спешили ввязываться в побоище. Тянулись минуты, складываясь в часы. Луна, ухмыляясь, как череп, выбралась из туч, повисела, глумясь над бойцами, и тоже рухнула в море. С востока медленно наползал рассвет. Небо уже чуть приметно засерело, стало еще холодней. Ассасина, на что он был крепок, била мелкая дрожь. Бальдр держался. Его руки и ноги оплетали противника, словно ветви старого ясеня, который сотни лет противостоял стихиям – крепче камня, неразрывней металла. А демон, казалось, начал уставать. Он уже перестал принимать чужие обличья и теперь просто слабо подергивался в могучей хватке сына Одина.

– Отпусти, – наконец прошипел он. – Я признаю поражение и покину это тело.

– Так я тебе и поверил, – пропыхтел Бальдр. – Ты же сдохнешь, стоит взойти солнцу.

– Предпочитаю сдохнуть на свободе, а не в твоих объятиях, сын Вотана.

И снова Бальдру стало не по себе – настолько это было похоже на то, что мог бы сказать приятель юности. Эта секундная растерянность его и сгубила. Может, он на миг ослабил хватку, а может, подвело мысленное сосредоточение, но только ворон-барон в теле Андраса превратился в меч и вонзился прямиком ему в глотку. Ас расцепил руки и захрипел, зажимая горло. Хлынула кровь. Демон встал, отряхнулся. Одним движением отмахнулся от бросившегося на него ассасина.

– Сдохни, божок, – сказал он и поставил ногу на грудь Бальдра, как недавно другой обитатель Бездны.

Невыносимая тяжесть придавила Одинсона к земле, не давая дышать, затрещали ребра, горло и легкие наполнились кровью… и тут из-за восточного горизонта ударил солнечный луч.

Он заплясал на песке пляжа, на ласковых, лижущих берег волнах, на углях и дымах городских пожарищ, на палатках военного лагеря и алым заревом отразился в зрачках ворона-победителя. Черные глаза расширились. А затем чернота исчезла, сменившись прозрачным сиянием звезд.

Андрас закашлялся, согнулся пополам, убирая ногу с груди потерявшего сознание аса. Из его глотки вывалился ворон с железным оперением и попытался улететь, но не тут-то было – хозяин перехватил его за крыло и в мгновение ока свернул шею. Отшвырнул труп птицы, выпрямился, все еще кашляя и стирая с губ выступившую кровь… и только тут заметил бледного, как сама смерть, Бальдра и стоявшего рядом с ним на коленях Гураба.

– Что тут… что тут произошло? – выдавил он.

Ассасин развернул к демону перекошенное от ярости смуглое лицо.

– Что произошло, Андрас? А что всегда происходит вокруг тебя? За тебя, из-за тебя погибают хорошие люди, альвы, боги, да кто угодно! Все гибнут, только ты выходишь сухим из воды.

– Я не умер еще, – чуть слышно прохрипел Бальдр. – Слезь с меня. Дай мою фляжку.

Ассасин поспешно сорвал флягу с пояса и протянул другу. Солнце, известное в атласах верхнего моря как Гелиос-V, вытаскивало себя за корону лучей из-за гор, рожая длинные тени. Над западным горизонтом искрилось серебристо-лазоревое зарево, и где-то в кустах щебетала мелкая птаха, уже не боясь убравшихся в лагерь ворон. Пахло солью, морем, жизнью. Андрас опустился на колени, зарылся пальцами в землю. Набрав в пригоршню чернозема и выкопанной с корешками травы, поднес к носу, понюхал. Удивленно сказал:

– Пахнет.

– Он совсем умом тронулся, – заметил уже отлипший от фляги и чуть порозовевший Одинсон.

– Он всегда таким был, – угрюмо ответил ассасин.

– А почему я весь в вонючем масле? – растерянно спросил полудемон. – Вы что, сжечь меня собирались?

Приятели обменялись красноречивыми взглядами, и Бальдр расхохотался, хотя рана на горле еще не успела толком зажить.

* * *

Гураб одолжил ему свой минтаф – щедрость для ассасина почти немыслимая. Он шел по берегу моря, медленно разгребая прохладный песок пальцами босых ног, и каждый шаг доставлял радость. Каждый глоток воздуха. Прикосновение солнца к щекам. Ветер, ерошивший неведомо как отросшие волосы. Крики чаек были волшебной песней сирен. Подойдя к воде, он скинул плащ и с наслаждением вступил в белое с золотой оторочкой кружево прибоя. Под ногами перекатывались мелкие камушки, волна относила от берега раковины, и пятки постепенно погружались в песок. Поначалу вода показалась ледяной, но через пару шагов сделалась теплой, как молоко. Он разбежался, поднимая фонтаны брызг, и с головой поднырнул под накатившую с глубины волну. Тело пробрало дрожью. Преодолевая сопротивление стихии, он нырнул еще глубже, открыл глаза и увидел пронизанную солнцем зелень, мелкие пузырьки, стайку серебряных рыб, водоросли и ракушки на дне, золотую солнечную сетку. Он поплыл под водой, делая мощные, размеренные гребки, а когда воздух в легких наконец-то кончился, выскочил на поверхность и закачался на мелких волночках, подставив солнцу грудь и лицо.

Это было так не похоже на черный холод Ахерона, на беззвучное течение Леты, на синюю гладь Тойбодым, реки слез. Это не было похоже ни на что, испытанное им прежде, в той или в этой жизни. Радость вскипала в груди легкими воздушными пузырьками, и, глядя прямо на солнце, не щуря глаз, он рассмеялся и сказал:

– А хорошо быть тобой, Арес.

И тут же понял, что говорить этого не стоило, потому что следующей пришла мысль о том, чего лишился бог войны – ведь наверняка лишился, утратив Факел? Или нет? Большая волна с белым пенным гребнем накатила сзади, накрыла его с головой. Он глотнул соленой воды, вынырнул, отфыркиваясь, и саженками поплыл к берегу, до которого внезапно оказалось не меньше полумили. Но радость не ушла. Он знал, что радость будет жить в нем еще долго, радость просто от того, что он – есть.

* * *

Выбравшись на пляж, он обнаружил, что на песке рядом с минтафом сидит старик в коричневом бурнусе, сидит и щурится на солнце как ни в чем не бывало. Пловец остановился, неприязненно глядя на нового гостя.

– Ну, привет, старая нацистская обезьяна, – звонко произнес он. – Пришел снова сообщить, как двести лет пытался вернуть мне меч, или придумал какую-нибудь еще небылицу?

Старец поморщился.

– Андрей, вам не пошло на пользу общение с Эниалием. Раньше вы были вежливей.

– Раньше я не жалел время на разговоры с предателями и глупцами.

Отто фон Заубервальд покачал головой.

– Вы, значит, любите плавать?

– Я не люблю, когда от меня несет сандалом. Какого хрена тебе надо?

Старик вздохнул.

– Я пришел просить вас. Просить за Томаса Гудвила.

– Можно было догадаться.

Пловец поднял плащ, отряхнул от песка и накинул на плечи, которые уже немилосердно жгло почти полуденным солнцем. Время катилось здесь быстро.

– Вы его пощадите?

Пловец насмешливо улыбнулся.

– Один знакомый Паук недавно нашептал мне на ушко, что я не щадил никого и никогда в жизни. Не вижу повода начинать.

– Просто вы еще очень молоды, Андрей…

– Совсем я не молод.

– Для бога вы молоды, вы практически только что родились… И как и всякому юному созданию, вам чужды полутона. Вы не знакомы с концепцией милосердия и видите мир лишь в черной и белой красках…

Его собеседник поднял руку, и в ней сам собой возник клинок в черных рунических ножнах.

– Не думаю, что всякой нацистской собаке следует заливать мне о милосердии. Гудвил получит ровно то, что заслужил.

– И это смерть? – взволнованно проговорил Отто. – Вы казните его, Варгас?

– А вы хотите, чтобы я его пощадил? Может, еще и планируете сделать этого бесхребетного червя настоятелем Равнинного Храма?

Видимо, тут он попал в точку, потому что старик отвел взгляд.

– Я пока не знаю, – вздохнул он так, словно и правда был всего лишь дряхлым беспомощным старцем. – У Томаса есть задатки и для добра, и для величайшего зла. Надо дать время им проявиться, ведь он пока не прошел свой собственный ад.

Пловец развернулся и зашагал к лагерю, не отвечая. Отто фон Заубервальд с некоторым трудом поднялся и засеменил за ним по песку.

– Андрей, вы должны понимать… Не считайте себя связанным – ни с герром Йозефом Менне[16], ни с его мрачным отцом. Забудьте уже все истории о триединстве, наши миры слишком далеко ушли от христианской концепции. Они не бог-отец и бог-сын, и вы уж точно не святой дух. Не пытайтесь подражать и Аресу Эниалию. Пора вам начинать думать собственной головой…

Идущий резко развернулся к нему.

– Старик, ты даже не представляешь, кто я такой, – тихо и угрожающе произнес он.

Однако фон Заубервальд не смутился и не отступил. Напротив, он улыбнулся.

– А вы, Варгас, представляете?

Похоже, тут попал в точку уже Заубервальд, потому что его собеседник нахмурился.

– Прежде чем прославлять величие лучшего воина земли и небес, – надавил настоятель Равнинного Храма, почуяв слабину, – вы бы лучше подумали, почему он смог нанести вам рану мечом, который никому, кроме вас, подчиняться не должен.

По лицу Варгаса пробежала тень, однако он упрямо мотнул головой.

– Ты уже достаточно нагадил мне в жизни, старик. Не намерен я выслушивать твою болтовню. И если хочешь сохранить голову на плечах, больше мне не попадайся. Никогда. Наша следующая встреча станет последней.

И завершив разговор, он ушел к приземистому сараю с заросшей мхом крышей и чернеющим вдалеке палаткам, а старик остался один на пустынном пляже.

* * *

Этот вечер и эта ночь были худшими в жизни Гудвила. Дело не в том, что вороны искалечили его тело, выклевали глаза, почти добрались до сердца. И не в том, что излечивший его добродушный великан Бальдр, утратив всякое добродушие, посулил ему «кровавого орла» на рассвете, если Варгас не вернется. Все это время его мучили не страх и не боль, хотя страха и боли тоже хватало, а одна-единственная мысль – прав ли он был? Не ошибся ли? Да и вообще по своей ли воле совершил убийство или его рукой двигала воля Ареса?

От последней идеи он быстро отказался. Слишком малодушно сваливать свои преступления на бога, да хоть и на самого дьявола, тем более – слабого и умирающего. Никто его не искушал, он уже давно вынашивал эти мысли, а у Ареса просто оказалось подходящее оружие. Оружие предателей. Это его и мучило больше всего. Не сам ли он обвинял в предательстве Эрмин? Не сам ли он осуждал Мунташи? И чем закончил…

Он не знал, куда подевали Ареса или его труп. В сарае воняло кровью и рвотой. Всю ночь, пока Гудвил метался по подстилке из тростника и сухих водорослей без сна, ему слышалось воронье карканье, будто вороны расселись на крыше и ждали, когда он наконец-то отдаст концы, чтобы можно было беспрепятственно полакомиться его трупом. В щели заглядывала мертвецкого вида луна, ее пальцы шарили у него по груди, по горлу, искали, куда вонзить нож, и врач опять просыпался с криком.

– Это все Варгас, – в полубреду твердил он. – Зачем ему понадобилось становиться демоном? Зачем он убивал? Я не хотел, нет, не хотел, отстаньте…

Где-то перед рассветом его поразила еще одна, самая страшная мысль. Бальдр говорил о возвращении. Андрей может вернуться. Может вернуться, пройдя насквозь царство мертвых, и почему бы нет, если он родня или двойник Эрлика? Этот, конечно же, вернется – и тогда «кровавый орел» и все остальные кары, на которые способно воображение ассасина и сына Одина, покажутся просто детской игрой. На какую муку его обречет демон Андрас? Гудвил заплакал, кусая пальцы, потом сообразил, насколько жалко это выглядит, и заставил себя остановиться, хотя никто не смотрел.

К рассвету он совершенно выдохся и наконец-то заснул глубоким сном без сновидений. Он не увидел, как взошло солнце, не услышал шагов воскресшего Варгаса, хотя тот прошел совсем рядом с сараем по пути к морю, не видел и не слышал вообще ничего, пока ассасин не разбудил его пинком в бок.

– Просыпайся, падаль бессмысленная, – скучливо сказал Гураб. – Тебя ожидает твой господин.

Тут, к собственному стыду, Гудвил встал на четвереньки и пополз в темный угол, ладонями прямо по подсохшей крови Ареса, причитая: «Оставьте, пощадите меня».

– Вот мелкий говнюк, – удивленно произнес Бальдр.

Сын Одина, пригнувшись, шагнул в сарай и теперь с недоумением наблюдал за корчами врача.

– А казался таким приличным смертным. Я его даже Эскулапом называл.

– Твое суждение, как правило, оказывается ошибочным, Бальдр. Ты в этом еще не убедился? – с той же скукой в голосе ответил ассасин. – А я сразу почувствовал в нем гниль.

– Сильно ты в нем гниль чувствовал, когда он пользовал твои раны от шипов, Амрот, или когда помешал всем нам сдохнуть в Храме Халфаса, – мрачно буркнул сын Одина и, схватив медика за волосы, вытащил его из сарая.

Через поле его гнали пинками, когда не желал идти – волокли. Жесткая трава исколола и иссекла колени и пальцы. Сверху и по сторонам снова надсадно каркали, потешаясь, вороны. Солнечный свет слепил вновь обретенные глаза, и Гудвил даже мысленно пожалел, что так и не остался безглазым калекой.

– Достали эти пернатые, – продолжал ворчать Бальдр. – Вчера-то только ленивый не желал влезть в труп хозяина, а нынче, глянь, все как один верные солдаты, бесконечно преданные своему господину.

– Ну да, ну да, – отозвался ассасин. – У нас же только ты один преданный и верный слову, остальные так – мусор под ногами блистательного владетеля Брейдаблика.

– Что-то ты зол сегодня. Жалеешь, что ли, что Андрас вернулся?

– Пощадите меня! – снова взвыл Гудвил, падая на колени. – Бальдр, прошу, убейте меня, как обещали! Я не хочу встречаться с ним.

Вороны наверху расхохотались, как стая выживших из ума кукабар. Даже сын Одина и альв остановились и изумленно уставились на преступника.

– Почему? Я бы на месте Андраса, конечно, тебя наизнанку вывернул, – злорадно заметил Бальдр. – Но он никогда не славился особо изощренной жестокостью. Никого не пытал. Его пытали, а он – нет…

– Да ты его вообще не знаешь, кусок божественного идиота! – заорал Гудвил. – Пытал, и еще как. У меня на глазах, при моем участии…

Совершенно некстати перед ним отчетливо предстало лицо Адама, опухшее, красно-черное, с выбитыми зубами…

Да и не в этом дело. Он просто не мог взглянуть Андрею в глаза. Но как объяснить им?

– Пошли, червь, – бросил ассасин, сопроводив это пинком под ребра.

И мучительный путь через поле продолжился.

* * *

Андрей-Андрас ждал его в шатре. Шатер снова установили, словно не растерзали его накануне вороны, и так же стоял в нем черный резной трон, и даже сидел Андрей на троне примерно в той же позе, только не мертвый, а вполне живой. В своей серой форме, уже отчетливо напоминавшей тюремное одеяние Эрлика, а не мундир СБ. И когда Гудвил, стоявший перед троном на коленях, на мгновение решился поднять взгляд, его охватил ужас – глаза демона не пылали больше закатным заревом, и не кружились в них звездные искорки на фоне непроглядного мрака. Нет, это был тот самый прозрачно-светлый взгляд… Гудвил уже видел его однажды и готов был сорок раз умереть, чтобы не видеть еще раз. Безжалостный, всепроникающий взгляд бога.

– Встань, Томас. Посмотри на меня.

«ПОСМОТРИ НА МЕНЯ», – прогремело у него в голове, и сила, которой он не мог противиться, вздернула его вверх.

И он посмотрел. И первым, и вторым зрением. Ничего особо страшного он не увидел. Лицо Андрея было по-прежнему бледным и осунувшимся, хотя чуть поживее, чем до… смерти. Странно отросли волосы, как будто Варгас провел в преисподней не одну ночь, а несколько месяцев. А в груди что-то ослепительно пылало – настолько ярко, что собственные глаза Гудвила заволоклись слезами, и он снова, уже невольно, зажмурился.

Не надо смотреть. Не надо смотреть.

Ноги подкосились, и Гудвил мешком рухнул на пол.

– И что мне с тобой делать?

В голосе Андрея не было злости – но не было и доброты. Ни интереса, ни сочувствия, так мог бы говорить медный голем или камень.

Медик скрипнул зубами.

– Делай что хочешь, мне все равно. Ты разрушил все, что мне дорого. Убил Эрмин. Готов был уничтожить и этот мир, и наш прежний. Ты даже меня превратил в какую-то жалкую тварь. Так что убей. Казни. Я не жду от тебя милосердия.

– Значит, это я сделал тебя предателем?

Показалось или в голосе этого нового бога что-то мелькнуло, что-то живое?

Гудвилу уже хотелось прямо взглянуть Варгасу в лицо. Хотелось отстоять свою правду, ведь была же она у него, эта правда? Он собрался с силами и выпрямился, насколько можно выпрямиться, стоя на коленях на земляном полу палатки.

– Да. Да, ты. Ты заставил меня предавать, раз за разом, себя в первую очередь, – хрипло проговорил он. – Я врач. Я должен лечить людей. А получилось так, что я мучил их и убивал. Эрмин. Адама. Горняков с Оникса. Жрецов, стражу, всех этих несчастных жителей Теллаирика. Даже тебя. И не стоит пенять на демона, Андрей, ты заставлял меня это делать еще раньше, на Лиалесе…

– Что же тебе мешало отказать мне? – теперь в словах его судьи звучал неподдельный интерес. – Почему ты соглашался?

Гудвил нахмурился. Почему он соглашался? Из страха? Нет, не боялся он Варгаса, до этой самой ночи. Другие боялись, даже бесстрашная Эрмин боялась, а он нет. Из служебного долга? Из неведомо откуда взявшейся преданности? Если бы он мог объяснить, хотя бы себе.

– Я не знаю…

– Хорошо.

«Хорошо»? Что вообще могло быть хорошего после того, что произошло между ними?

– Хорошо, Томас. Ты спас меня. Дважды. Затем убил. Я должен тебе как минимум одну жизнь.

Сидящий на троне уже не смотрел на врача. Он подпер кулаком острый подбородок и наклонил голову, так что отросшие волосы упали ему на лоб.

– Я не умею быть милосердным, но попробую быть хотя бы справедливым, – негромко продолжил он. – Я вижу, что мой дар тяготит тебя. Сбивает с пути. Ты ведь был неплохим человеком когда-то, и что с тобой стало? Плюс ты задолжал мне образцового ворона…

«Он что, бредит?»

Гудвил, все еще стоя на коленях, оглянулся. Бальдр и ассасин несли стражу по обе стороны от входа в шатер. Бальдр хмурился. Ассасин кривил губы. Оба казались разочарованными, как будто ждали немедленной и жуткой расправы, а Андрей их ожиданий не оправдал.

– …поэтому ты, Томас, останешься со мной.

Он поднял руку, направив открытую ладонь на своего неудачливого убийцу, – и Гудвил ощутил сильнейшую боль. Врач закричал, чувствуя, как что-то мечется внутри, пробиваясь наружу, а уже в следующий миг крупный ворон, которого он почти привык считать собой, вырвался из его грудной клетки. Черная птица перепорхнула на протянутую Варгасом руку, а потом, переступая лапами, перебралась хозяину на плечо.

– А ты, Гудвил…

Он понял, что второе зрение покидает его. Шатер со своими обитателями таял, уже просвечивало сквозь него поле с проплешинами голой земли, заросшее желтой жесткой травой.

– …ступай куда хочешь.

И все исчезло. Демон или бог на троне, устроившийся у него на плече ворон, недовольные Бальдр и Амрот, сам шатер, военный лагерь со всеми его палатками и штандартами – сгинули, растворились в послеполуденном жарком воздухе, словно ничего и не было, словно все это было его, Гудвила, болезненной галлюцинацией. Остался лишь дымящий пожарами город невдалеке, цепочка синих гор на востоке, кривобокий сарай, а за ним – переменчивый блеск в небесах и дыхание близкого моря.

Гудвил, не вставая с колен, согнулся, прижался лбом и несвязанными руками к подсохшей после ливня земле и зарыдал, глухо, без слез. Он рыдал безнадежно и отчаянно, лишь начиная осознавать, что потерял.

Так прошло какое-то время. Ветер посвистывал в траве. Стрекотали кузнечики или их терранская родня. Мерно дышал в полумиле отсюда прибой.

Наконец врач поднялся и, пошатываясь, побрел к городу. Он не знал и не чувствовал, но за ним наблюдали две пары внимательных глаз. Одни блекло-голубые, выцветшие от возраста, хотя взгляд их все еще оставался цепким. Вторые темные, хмурые, пристальные. У обладателя этих глаз было уже не три, а две пары золотых, изрядно потрепанных крыльев.