Как я понял, далеко не сразу, в его теле эти несколько дней шла жестокая война. Война между человеком, который хотел жить, бездумно и страстно, и демоном, который жить отнюдь не хотел. Андрас желал покоиться где угодно – в мече, в душе смертного, на самом дне преисподней, лишь бы не пробуждаться к жизни. Скорее всего, демон победил бы в этой схватке, и человек никогда бы не встал с постели, но кое-что помешало – и отнюдь не мои инъекции конских доз антибиотиков и противовоспалительных препаратов.

* * *

…Нам повезло, что мы столпились у коновязи и нас закрывал колодец. Мы все еще поливали Варгаса водой, когда над толпой прозвучали первые выстрелы, и на площадь ворвалась бешеная степная конница. В воздухе засвистели стрелы, раздались крики горожан и дикое улюлюканье степняков. Произошедшее я понял лишь позже, но, видимо, было так: царица Ылдыз отправилась с нами не только и не столько ради последней встречи с сыном. Остальные жертвы, и мужчины, и женщины, были отборными ее воинами и лишь притворялись бессильными пленниками. Пока мы возились с Андреем, они выбрались из храма через задние двери, по пути перерезав не сгинувших в инферно жрецов и служек, разоружили и перебили храмовую стражу и каким-то образом открыли ворота города. Все это время конница пряталась за цепью невысоких холмов в виду городских стен Эргала, а когда ворота распахнулись, атаковала. Медные привратные големы, питавшиеся энергией демона, уже не могли их остановить. Земной гарнизон был разобщен и растерян, началась беспорядочная пальба. Тогда и погиб Мунташи. Я видел это сам. Ылдыз, по-прежнему в красной накидке, вышла из центральных дверей Храма. Наверное, она хотела вдохновить своих конников или обратиться к толпе, потребовать, чтобы те сдались. Думаю, так бы и произошло. Земляне, увидев скатившуюся по лестнице окровавленную башку Халфаса, уже готовы были разбежаться, как тараканы, но один из солдат вскинул винтовку и выстрелил. Он метил в царицу, стоявшую на ступенях. И тут Айанчи Мунташи, бесполезный двойник, тот, кто все эти годы боялся ее, с кем она обращалась как с последним псом, бросился вперед, закрывая свою жену – не жену от пули. Он умер сразу.

После этого город был обречен. Степняки быстро рассеяли гарнизон, те даже не успели задействовать тяжелые орудия. Резня шла несколько часов, пылали пожары, кровь лилась по озаренным их пламенем улицам – только на сей раз это не была кровь йер-су, и лилась она не в честь демона. К утру от Эргала уже мало что оставалось.

Всего этого мы не видели. Мы везли так и не пришедшего в сознание Варгаса обратно, в Тавнан-Гууд, в нашу пристройку в саду, у левого крыла дворца Ылдыз-наран. Везли в той же самой телеге, в которой нас доставили в Эргал, запряженной теми же неторопливыми ичбанами, через ту же звенящую от зноя степь. Я прикрыл Варгасу лицо красной накидкой, чтобы не садились мухи. Мух вокруг было дикое множество, целый мушиный пир. Я почему-то все время думал о мертвом Эргале и о том, как степняки резали и жгли его жителей, не только военных, но и их жен, приехавших, чтобы жить с мужьями-офицерами в гарнизоне, их детей, да и тех из местных, кто нанялся к ним на службу. Я вспоминал того юного мальчика, его лицо, сначала безразличное, а потом искаженное ужасом. Узнал ли он свою мать? О чем думал в последние свои секунды? О чем думала она, глядя на его труп? Наверное, его забрали совсем ребенком и воспитали при Храме. Маленький заложник, выращенный в чужой вере. Понятно, что он погиб одним из первых.

Бальдр, заметив, что я понурился, сунул мне в руки очередную флягу – где он их только брал, из воздуха материализовывал, что ли? – и дружески ткнул меня в плечо:

– Чего нос повесил, Эскулап? Да поправится он. Его чуть ли не сотню лет пытал Бельфегор в подземельях Пламени Бездны, и гляди, живехонек, все как с гуся вода. Что ему какая-то болезнь?

Я глядел в его чистые голубые глаза и никак не мог объяснить, что переживаю отнюдь не за Варгаса и уж тем более не за его демоническую половинку.

* * *

Впрочем, в последовавшие за этим дни я изменил мнение. Кажется, Андрей решительно собрался на тот свет, и совсем не в метафорическом смысле. Он метался то в сухом жару, то в липком поту, с температурой за сто четыре градуса[4], и выздоравливать не спешил. К четвертому дню он выглядел как покойник – с запавшими глазами, заострившимся носом и совершенно землистым цветом лица. Я начал думать о переливании крови. Будь у меня диагност, хотя бы лабораторный, а не больничный, все было бы куда проще, но его вытащить из небытия я оказался не в силах. Пришлось прибегнуть к дедовским методам, вроде заворачивания в холодные простыни и обтирания спиртом, отчего в нашей каморке постоянно разило сивухой. Бальдр тоже утратил часть своей радостной уверенности и мотался по саду, то и дело заскакивая в дом и спрашивая, как дела. Бесстрастен был только альв. Сначала я подумал, это из-за того, что ассасин так и так собирался прикончить обидчика сестры. Правда, странно, что Бальдра при этом близкая смерть Андрея совсем не веселила, но, может, он не так уж и любил эту Фрейю и вообще был парнем более добродушным. Но вечером пятого дня я понял, почему Амрот был столь спокоен.

В тот день проведать больного зашла сама Ылдыз-наран. Она задержалась в Эргале, то ли добивая со своими конниками разбежавшиеся по степи остатки гарнизона, то ли сопровождая обозы с награбленным и пленными. Город решено было сжечь дотла и не восстанавливать, чтобы и памяти о свершенных в нем мерзостях не осталось. Лишь когда царица шагнула через порог, я понял, как тяжело ей здесь находиться. Не из-за духоты, полумрака и скверного запаха, конечно, нет.

Она стояла у постели убийцы своего сына. Не надо было обладать обостренным психическим даром – а я, к сожалению, им сейчас обладал, – чтобы понять разрывавшие ее чувства. Ей хотелось и упасть на колени перед лежанкой, чтобы вознести молитвы за выздоровление освободителя, и выхватить нож и перерезать горло тому, кто валялся сейчас перед ней совершенно беспомощный. Тому, кто послужил причиной гибели ее сына, единственного воспоминания об их с Мунташи любви.

Я на всякий случай приготовился схватить царицу за руку и не дать ей убить Варгаса, по крайней мере не сейчас, когда он не мог себя защитить, но это не потребовалось. Женщина, подобрав полы одеяния – по-прежнему траурно-белого, – медленно опустилась на колени и закрыла глаза, сложив руки на груди. Губы ее шевелились. Я не знал, кому она молится, ведь у йер-су нет настоящих богов, лишь духи из их шаманского пантеона. Может, Матери Кобылиц или памяти собственного мужа? Я начал потихоньку пятиться к двери, чтобы ей не мешать, но тут Ылдыз подняла голову и взглянула на меня. Глаза ее, обведенные темными кругами, сухо блеснули.

– Брось свои притирания и таблетки, лекарь. Молись, как я. Как его полное имя?

– Что?

Она говорила со мной на языке йер-су, который я почему-то отлично понимал, и вовсе не благодаря психическим способностям. Просто у меня в голове уже давно смешались все здешние языки и наречия.

– Я не хочу молиться демону Андрасу. Нас спас не демон, а человек. Назови еще раз его имя.

– Андрей Гарсия Варгас, – все еще не понимая, ответил я.

– Опустись на колени и молись ему. Только так ты спасешь его и вернешь ему силу.

– Молиться?

Моя мать верила в Иисуса. Достаточно, чтобы набожно складывать руки во время проповеди и читать нам, детям, после ужина сборник религиозных притч, но даже она не была самой примерной дочерью англиканской церкви. Молитву за столом, например, у нас в семье никто не произносил. А уйдя с головой в науку, я тем более забыл про молитвы.

– Кому молиться? Зачем?

Ылдыз посмотрела на меня удивленно.

– Я думала, ты могучий шан-гри, раз спас всех нас. Но ты глуп, как и все земляне, – сообщила она, встала с колен и вышла из комнаты – как я узнал впоследствии, чтобы отправиться с чем-то вроде крестного хода по всем поселениям йер-су, возглашая славу их новому апостолу Андрею Варгасу.

После этого интересного визита я решил взять передышку и посидеть в беседке в саду, на свежем воздухе. Я оставил Клауса охранять постель Варгаса. Забыл упомянуть, что все эти дни он тоже преданно сидел с нами в комнате, добавляя свой специфический запах к букету неприятных ароматов, квакал, кряхтел и влюбленно пялился на Андрея золотистыми глазами. Дай ему волю, он, возможно, распорол бы себе клювом грудь, как заботливый пеликан, и попытался бы выпоить больного кровью сердца.

В беседке обнаружились Амрот и Бальдр. Бальдр, как всегда, с бурдюком местного пойла, а альв с кристаллом, который, насколько я понял, заменял жителям этого мира наши коммы. Кристалл бросал бледный свет на их лица. Оба просматривали что-то, а затем Амрот провел по кристаллу пальцем, и оттуда полилась музыка. Услышав ее, я наконец-то понял слова Ылдыз о молитве.

Это не было музыкой, которую играют в католических соборах, не величественные вздохи органа или ясный напев клавесина, не многоголосый мощный хорал. Нет, эта музыка сама по себе была собором. Я видел, как в темном воздухе над садом возносятся его стройные стены, арки, стрельчатые окна, уходящие в невозможную высь, в синеву… Как играет свет в витражах, как переливаются цвета и звуки, как расцветает в алтаре чей-то скорбный и горделивый лик, только это не был привычный мне лик нашего бога.

Но дело было все же не в словах, а в самой музыке – она нарастала крещендо, она текла широким и вольным потоком, она язвила и жгла, впиваясь в душу, как тысяча терний.

– Что это? – выдохнул я, разрушая очарование.

Оба вздрогнули и уставились на меня. Амрот отключил звук.

– Это, друг мой Эскулап, – ответил Бальдр, воздевая палец, – омерзительнейшее святотатство и в то же время гениальнейшая задумка.

– Что?!

– Он не отсюда, – коротко бросил ассасин. – Он не понимает.

Бальдр вскочил, сграбастал меня за плечи, силой усадил рядом с собой на лавку и всучил бурдюк, воняющий цецигу-тосом.

– Пей, – приказным тоном потребовал он. – А я объясню.

Пойло йер-су мне не нравилось, но сейчас было уже все равно. Я слишком устал. Напиток оказался омерзительно кислым, запах брожения ударил в нос, а в голове сразу зашумело.

– Чем питаются боги, Эскулап?

– Откуда мне знать? – буркнул я, откашливаясь после глотка кислятины. – Амброзией и нектаром?

Двое переглянулись, и сын Высокого громко фыркнул.

– Смешно. Очень смешно. У тебя есть чувство юмора, лекарь.

– Боги питаются верой, – вмешался ассасин. – Демоны – страданием. Если хочешь придать сил демону, вот как Халфасу, принеси ему кровавую жертву. Если хочешь накормить бога, помолись ему, но искренне.

– И при чем тут ваш гимн? – спросил я, вновь прикладываясь к бурдюку.

– Кто-то написал хорал Андрасу, – криво ухмыльнулся Амрот. – Как демону ему это было бы до лампочки, хоть лоб разбей. Но он наполовину смертный. А смертного можно возвысить до божественности молитвами. Искренней, чистой и бескорыстной верой.

Я помотал головой. В ушах уже изрядно гудело, и все сильней плыло перед глазами.

– Так, стоп. Любого смертного? То есть если люди вздумают молиться мне, то в вашем сумасшедшем мире я тоже стану божеством?

Бальдр окинул меня оценивающим взглядом.

– Ты, конечно, жидковат. Но да. Пару сотен лет молитв, и сойдешь за какого-нибудь чахлого божка горы. Бельфегор, кстати, так и начинал, а Белопенная вообще была ракушкой, это любой дурак на Олимпе скажет. Только при ней не говори, прибьет.

Я понятия не имел, о ком он, так что вряд ли мог бы ей это сообщить, тем более если пришлось бы карабкаться на марсианский Олимп.

– Но зачем молиться Андрею… Андрасу? Он ведь и так могущественный демон… по вашему мнению.

– А по твоему мнению, он кто? – спросил альв, как-то слишком пристально глядя на меня, однако Бальдр опять его перебил:

– Подожди, Эскулап говорит дело. Демоны сильнее богов. Значит, тот, кто запустил в Небесную Сеть этот хорал, хочет его ослабить?

Ассасин покачал головой.

– Не обязательно. Вообще-то нет. Боги сильнее демонов, правда, еще и намного тупее, если судить по тебе.

– Что-о?

Я уже приготовился их разнимать, но Амрот примирительно вскинул руки.

– Послушай. Пусть лекарь нам скажет, он должен знать точно. Сколько крови в одном человеке?

– Одна целая три десятых галлона, – тупо сказал я. – А при чем тут это?

– При том, что, даже осушив смертного до капли, демон не получит больше твоих целой с тремя десятыми галлона, что бы это ни значило. И даже если мерить не кровью, а болью и страданием – все равно мера страдания человека ограничена. Но вот вера… в одном трехлетнем ребенке веры может быть столько, что хватит осушить все моря Марса и Земли. Этой веры хватит, чтобы вознести обычную черепаху на вершину Олимпа…

– На Марсе есть моря? – перебил его я.

– Он нажрался, – констатировал Бальдр, заботливо махая рукой у меня перед лицом.

– Я не нажрался.

– Одинсон, ты реально тупой. Он не отсюда, а из Миров Смерти. Может, у них там, на Марсе, одни пустыни.

– Может, твой отец согрешил с тюленихой…

– Может, вы заткнетесь?

Но это сказал уже не я.

Андрей стоял в зарослях местного тутовника, окружавших беседку. Он все еще был мертвенно бледен и чуть пошатывался, но все же самостоятельно держался на ногах. На плечи его была накинута простыня, отчего мне в голову пришли неуместные сравнения со статуями римских богов в туниках и тогах.

Бальдр, завидев его, вскочил, бухнулся на колени и принялся бить шутовские поклоны, вопя во всю глотку:

– Ave verus princeps Andras, lucis splendore clarus!

Его крики были такими громкими, что пробудили всех птах в окрестных кустах, и те разлетелись, жалобно свирища. Амрот не сдвинулся с места. А я встал, покачнувшись, и шагнул к нему. Вероятно, я действительно нажрался, потому что помахал рукой перед его лицом, как давеча Бальдр перед моим, щелкнул пальцами и спросил:

– Андрей, это ты? Или Андрас? Надеюсь, какая-то третья тварь в тебя заселиться не успела? Ку-ку, эй, кто там?

Я мог бы и дальше продолжать в том же духе, уж больно меня все достало, но столкнулся со взглядом его глаз. Непроглядно-черных, лишь светлые точки яростно пылали, и двумя пульсарами горели зрачки. Шутить мне тут же расхотелось. Одинсон, ничего не замечая, продолжал юродствовать:

– Как я рад, как я рад, мой истинный князь! Что ты прикажешь нам, своим верным слугам, – построить город или разрушить миры?

Я уже начал опасаться за его здоровье, но Андрей лишь тихо и отчетливо произнес:

– Собирайтесь. Мы идем на Терру.

* * *

Утром на реке у мостков покачивался корабль. Местная река была шире и глубже, чем в нашем мире. Я, кстати, так и не удосужился узнать ее названия, так что мысленно прозвал Тойбодым, Рекой Слез. Так вот, рыбачьих лодок и челноков тут хватало, имелся паром, перевозящий горожан на тот берег, а от гор вниз по течению тянулись связки плотов – строительство в городе шло полным ходом, и нужна была древесина. Но корабль? Да еще такой?

С похмелья у меня дико гудела голова, ломило виски и затылок, поэтому, увидев судно, я тупо застыл. В детстве я был большим поклонником сочинений профессора, так вот, корабль как будто сошел со страниц его книг. Серебристый, легкий, изящный, с тонкой паутиной мачт и снастей и снежно-белыми парусами, он, казалось, явился сюда прямиком из Серых Гаваней. Правда, стоящий на его носу человек меньше всего напоминал пресветлого эльфа. Это был среднего роста коренастый моряк, в кожаной куртке и штанах, с лицом, выдубленным ветром и солеными брызгами. Глаза его отнюдь не горели пламенем Анора или звездным светом, а, скорее, презрительно щурились, а взгляд их был устремлен на шагавших по мосткам Бальдра и Амрота. Бальдр, как самый сильный, тащил рюкзаки и сумки с нашим добром. Амрот волок оружие и многочисленные подарки, которые вручили нам местные, – конские седла, богатые упряжи, свертки ткани, сабли в красивых ножнах и прочий хлам. Я бы оставил все это здесь, но Бальдр утверждал, что это нанесет йер-су жестокую обиду. Андрей с трудом тащил самого себя и два своих меча, и все же выглядел он куда бодрее, чем даже вчера вечером. А Клауса мы оставили на Опале. Каким-то образом под утро в нашем расположении нарисовался сам настоятель Равнинного Храма, бывший сотрудник «Аненербе» Отто фон Заубервальд. О чем-то там они переговорили с Андреем, и тот передал Заубервальду своего питомца. Питомец сопротивлялся, гнусно орал, и в конце концов пришлось его скрутить, как курицу, и погрузить в телегу. Было у меня ощущение, что рано или поздно эта птичка вырвется, но пока Заубервальд, Клаус и телега со смирным осликом, на которой и явился в Тавнан-Гууд настоятель, скрылись из виду, пыля по дороге к горам.

Я понятия не имел, куда мы направляемся. Амрот вчера соизволил пояснить, что Терра – одна из первых планет, заселенных людьми еще задолго до наступления зимы Фимбул, но при этом она находилась не на знакомой мне Периферии. Как я уже говорил, космические путешествия тут были очень странным занятием, и корабль вполне мог угодить за сотни световых лет от Земли, туда, куда занесут его шторма верхнего моря. Вот и Терру открыли случайно – к ней просто вынесло один из паромов, перевозивших переселенцев на Марс. Из известных мне звезд ближайшей к ней был Ригель, бета Ориона, а вращалась она вокруг желто-оранжевого карлика в созвездии Эридана по имени Гелиос-V, напоминавшего земное Солнце. На космическом пароме было больше десяти тысяч человек, условия оказались благоприятными, состав атмосферы, климат и почва – подходящими, а из отдаленно разумных обитателей на планете нашлись лишь катанги, что-то вроде земных человекообразных обезьян. Правда, половина поселенцев сгинула в тот же год в период цветения на Пушистых Островах, там произрастал какой-то кустарник с очень аллергенными семенами[5]. Остальные основали колонию. Интересный нюанс заключался в том, что все отбывшие в тот год на Марс были горячими поклонниками Бельфегора, и теперь на Терре располагались самые крупные бельфегорейские храмы, не считая земных. Как я понял, этот храмовый комплекс и был целью Варгаса. Осталось в нем что-то от человека или демон полностью победил, я пока не знал, но, кажется, он на время забыл о златокрылом атланте и полностью сосредоточился на желании отплатить своему родителю.

Итак, капитан серебристого корабля стоял на носу и без всякой приязни смотрел на нашу сладкую парочку.

– Привет, неудачники, – заявил он. – Бесполезный балласт, вы даже гальюн отдраить не способны, а туда же – отправились охотиться на князя Бездны. Надеюсь, получили свое сполна.

– Захлопни свое горнило моря, Азрубел, и сверни паруса хулений, – не остался в долгу Бальдр. – Иначе твое корыто прибоя отправится на прокорм скакунам свирепого шторма и медведям ненастной стихии.

– Ты даже вису не умеешь сложить, недоумок из Асгарда, – ответствовал Азрубел и все же допустил на корабль альва и сына Одина.

Перед Андрасом он даже коротко склонил голову – похоже, демон тут и правда пользовался кое-какой репутацией, – а вот когда по сходням попробовал подняться я, капитан выкинул вперед руку, преграждая мне путь.

– Он со мной, – обернувшись, коротко бросил Варгас.

– Ты так думаешь, – процедил мореход, не опуская руки. – Но скоро разочаруешься.

– Пропусти его, Адский Кормчий, – вздохнул Андрей (или Андрас?).

Видно было, что спорить ему неохота.

Не оборачиваясь, моряк опустил руку, пропуская меня, а ему бросил:

– Ты в курсе, что на тебя охотилась не только эта пара недоносков, но и олимпийцы? Я видел Афину, но главный твой враг не она.

– А ты, как я погляжу, так и не утратил привычки говорить загадками, – усмехнулся Варгас, устраиваясь на носу судна.

Впоследствии я узнал, что у «Вингелота» – так назывался корабль – есть трюм с гамаками, где позже расположились мы с Бальдром и Амротом, и даже капитанская каюта, но Варгас, кажется, не собирался покидать палубу.

– Представляю, как это выглядело в былые времена, – с внезапным оживлением произнес он. – О, народ Скального Города, я принес вам отрадную весть с запада, но, может, и с востока, от Аратар, но, может, и от Темной Четверки, что вы будете спасены, ах, нет, сожжены…

Он тихо засмеялся. Одинсон тоже угодливо захихикал. Амрот нахмурился, а мореход только глухо сказал:

– Андрас, ты бы говорил, да не заговаривался.

И пошел ставить паруса.

Мы вышли, когда над рекой занялся рассвет, вышли прямо навстречу огромному кровавому солнцу. Нас провожали крики горожан, рыбачьи лодки чирками рассыпались перед носом нашего корабля, голосили утки в камышовых зарослях… Я не знал ни куда мы движемся, ни чем все это закончится, но радовался уже тому, что мы наконец-то покидаем проклятый Опал.