Когда Овечка вернулся в их старинный неуютный дом, уже стемнело. Фонари, перемежаясь пустыми урнами и редким кустарником, высвечивали его тонкий силуэт – вот он проходит мимо застарелых афиш, уснувших книжных магазинов и поворотов к центральной улице. Он молчал.

В окнах бывшей котельной горел свет. Нечто мелькало за грязным стеклом. Пятиэтажки вокруг стояли клином, будто бог прочертил огромную стрелку острием прямо на них. Овечка взвесил сумку в руке и прошел мимо окрашенных цветным светом расклеенных листовок.

Закрыв за собой дверь, он тщательно вытер ноги. Рофутонин выскочил ему навстречу, будто так и дежурил у входа с момента прощания.

– Привет. – Он улыбнулся, и губы сложились в кошачью улыбку. Мотылек забил крыльями где-то над ухом. Овечка кивнул, а после перевел на него взгляд.

– Сколько вы освободили?

– Ну… – Рофутонин замялся, теребя рукава. – Немного, на самом деле.

– Ты не помогал. – Голос Овечки был бесстрастным.

Щеки Рофутонина обожгло красным.

– Слушайте, я хотел поговорить…

Букими выпорхнул из-за угла со всей торжественностью, бывшей столь неуместной в подобные моменты.

– Здравствуй, дорогой друг! Где ты пропадал? О, и ты, кажется, принес своим лапочкам немного еды! Как заботливо с твоей стороны.

Овечка уставился на него хмуро. Букими всегда был таким: говорил об отвлеченных вещах, упоминал важное лишь вскользь, отчего Овечке сложнее было понять его мысли. Это, впрочем, мало беспокоило Овечку: ведь он всегда понимал правду, и в лишних словах для него не было необходимости.

Букими любезно принял пакет из его рук и сунул проходящей мимо Ренаи.

– Только не ешь все апельсины сразу! У нас кончилась мазь от сыпи. – Он взял Овечку под локоть. – А ты – пойдем со мной. Познакомлю тебя с новеньким.

– Значит, у нас пополнение.

– И да и нет. Численно нас осталось столько же. – Букими улыбнулся.

Овечка уставился на его белые зубы.

– Это неправильно. Стало на одного меньше.

– А, – беспечно бросил Букими. – Команучи убилась об моего старого приятеля. Ничего, что следовало бы обсуждать больше минуты.

– Нет, я имею в виду…

– А вот и наш новый друг! Познакомься, Овечка-сан, это Гэндацу-сан!

Гэндацу был высок, строен и наряжен так, будто только вчера приехал с острова Окинава. Темные, каштановые волосы спадали на цветные очки; расстегнутая гавайка обнажала грудь и впалый живот. Искусственные соцветия собрались венком вокруг его шеи. Он сидел возле «бочки» Окадзаки-сана и переворачивал страницы расположенной перед ним книги.

– Привет? – Гэндацу улыбнулся. – Ты что-то вроде местной знаменитости, да? Тот парень с мотыльком все уши про тебя прожужжал.

Овечка кивнул.

– Что ты умеешь?

– Проверим завтра! – воскликнул Букими.

Овечка повернулся к нему. На пуховые белые волосы лег фиолетовый отсвет.

– Я был возле небоскребов. Они усилили охрану.

Букими прыснул со смеху.

– Ну и что? Мы можем растворить охрану. Это не такое большое дело.

– Там нас ждет неудача. Я все еще считаю, что нужно действовать у окраин.

– Но тогда здания не будут эффектно падать, как домино, – капризно отозвался Букими.

– Предметы важнее. Искать их нужно там, где люди сильнее привязываются к вещам. Это бедные или культурные районы, Букими-сан, где подарки дарят по большим праздникам – или где вещи имеют коллекционную ценность. Или подойдут районы, где люди покупают много игрушек.

– Из игрушек рождаются всякие отбросы. – Букими скривился. Овечка чуть прищурился.

– Якко выжил. Так я и думал.

– Это не проблема! Он все равно теперь бессильный маленький фасолевый стручок. Пусть ползает по проезжей части и плюется шутками сколько хочет.

– Он убил Команучи-сан. – Ренаи засунула голову в дверной проем. От нее пахло цитрусом и потом.

– Вообще-то, не он. – Букими улыбнулся, однако глаза остались холодными. – Если кого-то из вас так сильно беспокоит Якко, идите и заколите его еще разок! Вон, пошлите Муко.

Ренаи замерла в дверях, задержала дыхание. Поднесла палец к губам, будто силясь вспомнить, кто же это такой. Почесалась. Гэндацу переводил непонимающий взгляд с одного на другого. Окадзаки-сан тряхнул рыжей головой, и тот перевернул ему страницу.

– Муко здесь нет, – бесстрастно отозвался Овечка. Букими непонимающе уставился на него. – Я же говорил. Стало на одного меньше.

Муко завернул за угол в четвертый или пятый раз. Признаться, несмотря на имя[6], определять направления никогда не было его сильной стороной. Возможно, поэтому Букими так редко выводил его на улицу. Или, может, все из-за его странного вида?

Ткани кимоно загребали уличный мусор. Подол окрасился серым; рукава, свисающие до земли, Муко свернул и прижал к груди.

Он сторонился больших дорог, огибал очаги света. Ветки трещали под напором, когда он продирался сквозь кусты. Куда же ему идти? Он повернул в шестой раз и оказался один среди спящих жилых домов, похожих, как братья, один на другой. Мох на них пожух и стал совсем черным, будто плесень. Он рос высоко. Высохли трубы. Муко тяжело вздохнул и протиснулся между стеной и забором в мелкую сетку.

Сэнко стояла, привалившись к машине, и раскручивала ключи на указательном пальце. Муко замер, как кролик перед дулом ружья.

– Ты расскажешь им? – спросил он.

Сэнко выдула большой пузырь из жвачки. Он лопнул, испачкав ее щеки.

– Садись, бродяжка, я тебя подброшу.

Муко тяжело вздохнул. Кажется, для побега нужно было продумать хоть что-нибудь. Он зашвырнул на заднее сиденье крошечную дорожную сумку и, примерившись, забрался внутрь сам. Бесконечные тряпки, в которые он был облачен, растеклись по сиденью. Муко прижался щекой к подголовнику. Сэнко поправила зеркало заднего вида (на нем болтался брелок с голубым котоподобным роботом) и повернула ключ зажигания. Мигнули фары. Машина тронулась.

Она остановила колеса посреди мелкой улочки. Здания здесь стояли близко, и еще – они кренились друг к другу, как влюбленные, отчего пролезть между ними можно было лишь присев. Муко озадаченно осмотрелся. Темно. Жутко. Деревья шепчут.

– Куда мы?.. – только и успел сказать он, прежде чем услышал шорох колес. Она оставила его. Завезла в какую-то глушь и бросила одного!

Муко осмотрелся. В нескольких сотнях метров лежала яркая узкая улица. Должно быть, там были магазины или рестораны – что-то, что производит много света. Свет, казалось, грозил Муко обнаружением. Он чувствовал себя мальчишкой, выбравшимся на улицу по ветке кедра через окно детской. Быть может, он был на пороге большого приключения – чего-то, что он сам не мог бы придумать. Честно говоря, ему было все равно – лишь бы больше не приходилось хоронить кого-то под завалами.

В новые дни он начал порой думать: а «почему»? Это стало с ним не так давно, лишь с месяц, а то и меньше. Раньше он выполнял приказы без лишних забот. Теперь же… Разноцветный парнишка принес этот вопрос в их дом, и он прилип к Муко, как клейкая лента.

Со временем вопрос врос.

А «почему» – они это делают? А «почему» – он это делает? «Почему» – он думает, будто хочет это делать?

Мир вдруг стал шире и будто прозрачнее. У всего обнаружились причины, а там, где не обнаружились, – оказалась ложь. Муко обнял сумку: в ней были пара пачек растворимого супа и вязаная шапка Окадзаки-сана. Окадзаки-сан никогда не одобрял их планы, хоть вряд ли целиком понимал их. И еще – иногда он тоже задавал вопросы.

Муко двинулся в одну сторону. Перекресток расчертили горящие светофоры и торопливые автомобили. Муко развернулся и двинулся в другую. Свет запер его с двух сторон, а напротив, через шоссе, стояли просыпающиеся дома, и лиловый свет из окон окрашивал траву в клумбах. Вдох-выдох. Все в порядке. Побег никогда не дается легко, особенно когда мир оказывается таким большим.

У ног Муко вдруг появилась кошка: трехцветная, с подбитым ухом, она потерлась о ткань грязным боком и отпрыгнула, чтобы затем скрыться в проулке. Он наблюдал за ней некоторое время, а после двинулся следом. Тропинка вывела его к спине дорожного храма. Тогда-то все и стало понятно.

Якко сидел, подтянув ноги, за одним из столиков. Поодаль, у барной стойки, притаился мальчишка. Джа стоял возле металлических перекладин, по которым туда-сюда ползал вспотевший Сэншу. Его руки дрожали. Ноги едва ему подчинялись.

– Это что, он каждый день так занимается? – спросил Якко, чтобы только не звучала тишина, но ему никто не ответил.

Сэншу, переставляя руки, едва-едва добрался до конца дистанции; Джа с готовностью подхватил его под плечи и осторожно опустил в кресло. Сэншу приложил ко лбу салфетку.

– А неплохо для человека вообще без мышц! – снова подал голос Якко, но стоило Джа взглянуть на него, как он прикусил язык. Боже, какие же они неконтактные! Ну что за воспитание?!

Они не сразу заметили, как открылась дверь. Музыка ветра прозвенела совсем тихо. Якко повернул голову будто в замедленной съемке и вскочил на ноги. Муко стоял у входа, глядя своими коровьими глазами, и серебристые волосы струились по плечам.

– Какого черта?! – вскрикнул Якко. – Уходите, я его задержу.

Муко озадаченно огляделся.

– Я не собираюсь…

– Чего стоите, олухи? Двигайте внутрь! – Якко вышел на середину зала. Джа переглянулся с Сэншу и поймал Якко за рубашку.

– Погоди орать, – только и сказал он.

Когда Джа шагнул навстречу Муко, тот невольно вжался в дверь. Сэншу провел пальцами по колесам кресла и пересек ему путь.

– Позвольте мне.

От него Муко не стремился бежать. Сэншу подъехал ближе и протянул руку. Муко с сомнением пожал ее.

– Что-то случилось? Не бойся, они не причинят тебе вреда.

Муко быстро взглянул на Якко и опустил голову. Сэншу был терпелив и смотрел ласково, как отец на нашкодившего ребенка. Муко обнял себя за плечи и присел на корточки. «О, это не обяза…» – сказали губы Сэншу.

– Я не хотел делать то, что они хотели делать.

Сэншу понимающе кивнул.

– Раз так, расскажешь нам, что они хотели делать?

Джа перевернул шейкер в широкий низкий бокал: прозрачная жидкость с блестками закружилась внутри, когда он воткнул розовый цветок с краю. Муко и Сэншу сидели за столиком вдалеке от прочих, настрого запретив им приближаться.

– Передай, – буркнул Джа, протягивая Якко бокал.

– Передай, – вторил он ему, когда вручал напиток Камо. В его голове мелькнуло почти необидное «а мне-то он ничего не приготовил!», но эта мысль быстро исчезла, гонимая желанием подслушать чужой разговор. Любопытство сгубило кошку, а Якко был не кошкой, так что он был в безопасности.

Камо поставил бокал на стол и тут же отошел. Он занял место рядом с Якко, и оба они сложили руки на груди. Этакие молчаливо несогласные почти-предметы-мебели. Отпив, Муко промокнул губы.

– Значит, сегодняшняя акция не была разовой, – сказал Сэншу. Он помолчал немного, будто перебирая мысли. – Странно, раньше они так не частили.

– Это уловка. Они хотят, чтобы вы потеряли бдительность. Хотя Букими-сан говорит, что вас теперь незачем бояться.

Сэншу бессильно улыбнулся.

– Сейчас мы действительно не в лучшей форме. И все же он зря нас недооценивает.

– Я… можно я буду с вами?

– Вот еще! – воскликнул Якко. – Ты ж только и умеешь, что разрушать.

Муко взглянул на него затравленно и вжался в спинку стула; ткань серебрилась, растекаясь по нему, почти полностью скрывая дерево от взгляда.

– Это всего одна нота. Я не виноват, что вы использовали только ее.

– Хватит. – Сэншу поднял ладонь. – Если Муко-чан хочет остаться, он останется, это не обсуждается. В конце концов, он сбежал от своих бывших подельников, а это что-то да значит.

– Может, это их хитрый план. Подослали шпиона, чтобы он пустил нас по ложному следу.

– Если бы мы подсылали к вам кого-то, то, наверное, одного из ваших, – сказал Муко, и Сэншу с Якко синхронно уставились на него. – Рофутонина-чан, например.

Сэншу побледнел. Якко фыркнул:

– Ладно, хотите совершить самую большую ошибку в жизни – давайте!

– Самой большой ошибкой было твое спасение, – фыркнул Джа.

Якко вздрогнул, как от удара. Уши начало жечь. В носу защипало. Он сорвался с места, точно ошпаренный, и исчез где-то в коридорах бара прежде, чем Камо успел встать. Сэншу покачал головой. Джа закатил глаза и отвернулся к бутылкам. Муко допил свой коктейль.

Когда ночь миновала, Джа прошелся по бару, чтобы собрать стаканы. Сэншу уютно свернулся на одном из диванов; на соседнем дремал завернутый в тряпки Рофутонин. Джа зажмурился и потряс головой. Муко. Это был Муко.

В полумраке зала, где все еще спало, Джа растер лицо ладонями и отошел к стойке, чтобы сделать себе немного снотворного. У него был лимонно-персиковый вкус. Ночи становились все безжалостнее с тех пор, как завязалась вся эта канитель. Нервы сдавали. Успокаивать их он не спешил – от него требовалась реактивность пинчера. Он не мог позволить себе затормозить.

Его сморило ближе к утру. В бар больше никто не пришел.

Он проснулся одним из последних, когда время перевалило за обеденное. Поднялся и выбрался из-за стойки с ощущением, будто по его лицу бегают муравьи. Плечи превратились в камень, затвердела шея. Ох, им точно нужно купить пару настоящих кроватей.

Якко сидел в своем углу наказанных, как он называл его про себя, и плевал в потолок. В прямом смысле. На почтительном расстоянии от него расположился Муко. Рядом с ним Сэншу листал альбом. Он не затыкался. Музыка для ушей.

Джа вышел в центр зала, едва умылся. Кожа сияла влагой в тусклом свете ламп.

– Почему вы меня не разбудили?

Никто не ответил.

– Нам необходимо собираться. Сотня прибудет через полчаса. Вы все отправитесь вместе с ней. Муко, это твой шанс показать себя в деле.

– Он уже показывал себя в деле, – пробубнил Якко.

– Как и ты.

– Мальчики, – миролюбиво проговорил Сэншу. – Не начинайте снова. Посмотрите лучше на альбом, который принес Камо-чан!

Ах, Камо. Он тоже был здесь. Мялся неуверенно где-то в районе вешалки. Джа сокрушенно покачал головой:

– Сэн-чан, у нас с тобой будет отдельное дело.

Сэншу вскинул брови:

– Правда? Значит, нам нужно будет выйти чуть раньше?

– Да. Сейчас, или как сможем. Мы нагоним группу, не переживай об этом. Просто… нужно кое-что утрясти.

– Раз ты считаешь, что это необходимо, я подчиняюсь! – От мягкой всепонимающей улыбки Сэншу сердце Джа сжалось. Его так сложно было обманывать, хотя сам он был тем еще плутом. И как только в нем сочеталось несочетаемое?

Спину Якко от спины Муко отделяли все участники процессии и еще немного воздушного пространства. Джа остановился у дверей бара, щурясь от скрытого за облаками солнца. Оно не палило жаром, но делало все вокруг неестественно ярким, и взгляд на небо отзывался болью в глазах. Сэншу был в хорошем расположении духа: его пальцы ласкали гладкую обложку фотоальбома. Джа не смотрел внутрь; никто, кроме Сэншу, так и не взглянул. Спина Камо маячила где-то впереди. Джа затормозил у перекрестка и свернул на юг.

Бывшее буйство зеленого, царившее в сезон дождей, теперь прибилось желтым. Джа толкал кресло по улочкам, где бегали дети, сновали туда-сюда бездомные кошки и своенравные старушки с купонами на скидки. Каждый шаг наполнял его душу новым приступом стыда. То, что он собирался сделать, возможно, заставит Сэншу разочароваться в нем.

Зато оставит его в живых.

Они остановились через добрые полчаса у крыльца маленькой уютной кофейни. Ее окружали базарные лавки под грязными навесами. Здесь было много, очень много дерева.

Кофе-мальчик помог затащить кресло внутрь. Сэншу огляделся и сладко прижмурился, втягивая носом запахи корицы с пуддингов. Он занял место у столика возле окна.

– Мы перекусим перед тем, как?.. – начал Сэншу.

Щелк!

Лицо Сэншу вытянулось. Его кресло оказалось прикованным к ножке стола его же наручниками. Ну, теми, что он украл из полиции месяц назад.

– Я не понимаю… Джа, это…

– Они опасны, Сэн-чан. – Лицо Джа потемнело; взгляд скользил по красочным подушкам на подоконнике, цветным полоскам света, витринам и шашечному полу – по чему угодно, что не было глазами Сэншу.

– Но, Джа…

– Пожалуйста, побудь сегодня здесь. Я заберу тебя, когда все закончится.

– Джа…

– Это не обсуждается. Прости меня. Но так будет лучше.

Джа не стал дожидаться ответа. Музыка ветра заглохла за стремительно хлопнувшей дверью. Сэншу смотрел ему вслед, как собака, еще не вполне понявшая, что остается в новом доме навсегда.

Джа догнал остальных по выстроенному им самим графику. Камо не глядя махнул ему. Джа с удивлением взглянул на Сотню: честно говоря, он полагал, что и от Камо они избавятся. Она избавится. Однако вот он, безоружный, нескладный, в полинялой клетчатой рубашке, от одного взгляда на которую становилось жарко.

– Думаю, это здесь, – сказал Муко, когда они миновали торговые улицы. Это была большая площадка с парковкой и крабами-торгашами, носящими свои фургоны, как раковины. Посередине расположился стадион. Точнее, то, что называли стадионом: круглый концертный зал в несколько этажей. Политики иногда толкали здесь речи; порой местные группы из андерграунда выступали на разогреве у крошечных медийных артистов.

Сейчас здесь было безлюдно, за исключением толпы женщин у входа. Некоторые сидели на пледах, другие стояли, и все они щебетали, передавая по кругу упаковки с покки. Концерты обещали начаться к вечеру. Джа с сомнением взглянул на Муко.

– Думаешь, они хотят сорвать выступление? Не слишком ли мелко?

– В этом есть логика, – ответил Камо; он стоял чуть поодаль, там, где между деревянными рекламными стойками висели афиши. Он молча указал на одну из них. Группа «Ванпассу», прямиком из Токио, сегодняшним вечером. Джа вздохнул.

– Сотня-сан, купи нам пару билетов.

В течение часа площадку перед залом заполнила толпа. Джа с трудом мог это понять: всего месяц прошел с прошлой массовой трагедии. Неужели об этом все забыли? Кроны деревьев отгораживали прогоревшую верхушку Ичису. Не без толики грусти Джа заметил, что ее наконец начали ремонтировать. Этот город адаптировался слишком быстро: его консервативное мышление не поспевало за пролетающей за час скорбью.

Здесь было много девочек и еще больше женщин. Они сияли, точно осколки витражей, разноцветные, завораживающие, смеющиеся. Никто не обратил внимания на Муко с его странной кожей или кривляющегося, разодетого, как клоун, Якко. В мире визуального шока это было привычным делом.

Как и очереди за номерками. Они попали внутрь одними из последних. Через пару часов.

Узкие коридоры сложились в настоящий лабиринт. Пахло дымом из спецмашины; в воздухе висели блестки. Будто зал никогда не спал. Было прохладно. Джа перевел взгляд на Якко; тот провел пальцами по ребристой глянцевой стене и двинулся вперед.

Для Якко это все имело другое значение. В темном проходе пахло уютом – больше, чем дальше, там, впереди, где свет толпился, чтобы пролезть в раздвижные двери. Почему он стал таким? Стал сторониться света и сцены? Якко неловко повел плечами. Джа прошел мимо него; тяжелая поступь заставляла пол дрожать. Сзади бесконечно шептались. Якко высоко задрал нос. Не будет он оборачиваться и смотреть, над кем это там смеются!

Концертный зал напоминал амфитеатр. Ну, такой, как в дурацких рваных книжках, которые они жгли в топке. Круглый, испещренный сиденьями, как чешуей. С постаментом для хозяина ситуации – сценой. И множеством переговаривающихся разрисованных людей, заполняющих нижние ярусы.

Здесь была, пожалуй, добрая тысяча человек. Якко присвистнул. И откуда все эти воскресные гуляки понаползли?! Похоже, им стоило нацелиться на концертный зал раньше.

Ну, когда он еще был частью группы.

Якко фыркнул и повернулся к первому, кто попался под руку.

– И дался им этот зал? Они ведь не заполнят его целиком! Только зря тратят электричество!

Камо неловко улыбнулся.

– Несколько лет назад люди так сильно набились в клуб, что не смогли выбраться при пожаре. Так что администрация решила…

– Люди правда так боятся, что другие люди умрут? Почему? – Якко жевал несуществующую жвачку.

– Они… любят друг друга. И любят жизнь. Примерять чужую смерть на себя неприятно.

Якко фыркнул. Ну да, конечно, какого еще ответа он ждал от человека?

– Знаешь, а ты ведь тоже мог бы попробовать.

Якко огрели пыльным мешком. Фигурально. Он встряхнулся, как голубь, и принялся чистить перышки. Тоже фигурально. Вычищать мысли. Вот еще! Любить! Да он даже ненавидеть толком не научился, а тут…

Якко решил отомстить. Выдав мерзкую ухмылочку, затянул:

– А что, тебе нравится какая-то девочка в школе?

Камо покачал головой.

– У тебя невероятный талант быть неуместным.

И шагнул дальше, оставляя Якко в женском визге и шлейфе новой туалетной воды от Шинацу, вокалиста Ванпассу. Гадость! Кто вообще смешивает сладкие ароматы с древесными?

Ушей Якко достигла музыка. Девушки, толпившиеся у столов с мерчем, переглянулись и замахали руками в едином танце. Якко прищурился и склонил голову. Они не бросились со всех ног в зал, значит, поет не Ванпассу. Кто-то на разогреве? Толпа потихоньку поредела. Несколько работников с большой надписью «стафф» на спине, те, что раньше суетились на сцене, перенесли свои дела в коридорчики. Джа говорил о чем-то с Муко. Якко шагнул – тихонько, почти незаметно. Затем еще один. И – пропал из виду.

Бумажный воротник очень плохо смотрелся на украденной из шкафчика форме. Но Якко так привязался к нему! Едва он поправил футболку, как его поймал человек с висящим на ухе микрофоном.

– Приберитесь в гримерке, гости жаловались на захламленность. Если не знаете, куда ставить, ставьте за сцену. Потом разберемся. Инструменты группы доставили?

– Да! – Девушка рядом с Якко мультяшно кивнула.

Мужчина с микрофоном перевел дух.

– Не трогайте. Пусть настраивают сами. Надеюсь, не опоздают. – Он взглянул на часы. – Впрочем, у них полтора часа. Справимся. Лишь бы не вышло, как в прошлый раз.

– Большие гости, да? – улыбнулся Якко, когда мужчина с микрофоном отвернулся.

Девушка поморгала и улыбнулась.

– Еще какие. Нечасто у нас бывают группы из Токио.

– Зачем же они приехали сюда… имею в виду, к нам? – Якко преодолел коридор вместе с девушкой. Она была чуть ниже него. Двое хвостиков игриво подпрыгивали при ходьбе.

– От города N до ближайшего мегаполиса неблизко. А населенные пункты тут стоят тесно. На самом деле, все съехались сюда, будто это какой-то райцентр. А ты?..

– Окадзаки. – Якко коротко поклонился. – Я новенький.

– Вот как! Я Ариёши. Добро пожаловать в команду! Что ты умеешь?

Якко постарался придать своей улыбке нотки неловкости. Ариёши хмыкнула.

– Тогда начни с гримерки. Косметику не трогай, только перенеси то, что мешает там ходить. Договорились?

– Сделаю в лучшем виде!

Время летело незаметно. Якко таскал аппаратуру, смазывал соединения, вычищал блестящий конфетти из динамиков. Собирал мелкий мусор. Менял декорации. Люди сновали туда-сюда; некоторые смеялись или шептались. За сценой кипела жизнь, разговоры перебивали друг друга, и это было так… далеко от того, к чему он успел привыкнуть. Якко остановился у автомата по продаже чая в бутылках. Глаза смотрели куда-то сквозь разноцветные этикетки.

– Эй! – Он обернулся на голос Ариёши-сан. Она, свесившись с лестницы, махнула рукой. – Окадзаки-кун! Идем перекусим.

Он вскинул брови. Чего-чего сделаем? Видя его замешательство, она спустилась в узкий коридор и протянула ему бумажную бирку. На ней были нарисованы рисовые шарики.

– Обед за счет работодателя. Все идут.

Это выглядело немного безумно – ну, если учитывать их с другими предметами понимание нормальности. Но – он улыбнулся.

– Давай. Спасибо, что позвала.

Кто бы мог подумать, что сам Якко (Ко, вообще-то) не помрет от базового проявления вежливости. Они двинулись вверх по лестнице и вскоре забились в небольшую комнату. Несколько мужчин выше него освоили подоконник и покуривали в приоткрытое окно. Другие сидели за сдвинутыми столами в центре. Пара девушек шепталась в дальнем углу. Они синхронно повернули головы, когда он вошел внутрь, и на мгновение повисла неловкая пауза.

– Это Окадзаки-сан! Он новенький.

– Прохожу стажировку, – подхватил Якко, тайно надеясь, что это придаст весу словам Ариёши-сан. Эх, надо было меньше смотреть американских боевиков!

Люди вдруг оживились. Якко протащили к единственному свободному месту за столом. Ариёши потянулась через него, и ее рукав мазнул его по щеке. Сколько же здесь было рисовых шариков под рыбным бульоном! А кроме них, стоял еще целый слоеный торт! У Якко слюнки потекли.

– У Мисаки-сана день рождения, – сказала Ариёши, и Якко помахал щуплому парню, сидящему на подоконнике.

Люди заговорили. Он отвечал первое, что придет в голову. Откуда он? С Окинавы, конечно! Чем занимается? Стажируется то тут, то там. Есть ли у него домашние животные? Конечно – доберман по имени Джа и еще малюсенький котенок по имени Камо. Было до странного… весело? Никто не смотрел на него с осуждением, никто не обвинял в сто и одной ошибке. На мгновение Якко и сам поверил, будто он человек. В этом что-то было. Что-то, что он не успевал обдумать в погоне за капустой в темпуре.

Он узнал, что Хонма-сан уже имеет двоих детей. Чима-чан предпочитает спускать зарплаты на аксессуары с Хэллоу Китти. Усами-сан меняет цвет волос дважды в месяц. Ариёши-сан живет с бабушкой и копит на второй обогреватель. Забавно! Люди шуршали, увлеченные своими самыми обычными человеческими делами, не думая о том, чем может грозить завтрашний день. Такая беспечность обезоруживала и в то же время была почему-то очень правильной. Естественной. Об этом говорил Сэншу, когда настаивал, что человек – часть природы? О любви девочек к розовым браслетикам?!

Якко улыбнулся про себя. Смешно. Он почему-то думал, что человеческое общество совсем такое же, как общество особых предметов: самодовольное, разрушительное, полное вранья и огня. Впрочем… Якко бросил быстрый взгляд на окно. За ним уже почти стемнело. В пустоте черепной коробки повисла мысль: почему он думает, что общество предметов именно такое?

Музыка вдруг оборвалась. Якко встрепенулся и осмотрелся. Работники стаффа по одному поднялись на ноги, а Ариёши слегка толкнула его в плечо:

– Идем? Вот-вот начнется.

Теперь, когда концерт собирался начаться, в коридорах почти не осталось людей. Поклонники токийской рок-музыки заполонили зал. Якко двинулся было к дверям, возле которых стояли работники с печатями, но Ариёши потянула его дальше. Они пересекли холл-приемную и прошли секретными внутренними тропами, которые знали только работники.

Поворот, еще поворот. Первые ноты сорвались со струн. Их вдруг встретил ослепляющий свет, и затем софит повернулся в шумящий зал. Они были у самой сцены. Дыхание Якко перехватило. Он быстро пробежался взглядом по высоким рядам со стульями. Никого похожего на Букими или его цирковых дурачков. (Постойте, значит, раньше он тоже был цирковым дурачком?!) Зато Джа и Камо, или не они, или кто-то похожий оставались на местах.

Танцпол быстро заполнился. Люди стояли плотно, но все же на некотором расстоянии. Сначала Якко не понял почему. Палочки ударили по барабанам. Затянулась низкая басовая линия. Когда разрозненные ноты наконец сложились в мелодию песни, все девушки в первых рядах пришли в упорядоченное движение, тряся головой и выполняя танцевальные движения в абсолютной синхронности. Якко в ужасе посмотрел на Ариёши:

– Будто зомбированные, да?

– Они специально учили эти танцы[7]. Ты никогда не встречался с бангя?[8]

– Никогда, если честно… А ты – одна из них?

– И да и нет. Мне нравятся Ванпассу. Но танцы я не учила.

Она улыбалась. Ее тело двигалось в такт, будто уже знало следующую ноту и приходило в движение еще до того, как та прозвучит. Такими были и девушки на танцполе. Якко решительно свел брови и закрыл глаза.

Позволил телу слушать.

От пальцев ног к самой макушке по телу пробралась вибрация. Она была быстрая и хаотичная. Это Якко понравилось. Напоминало крошечных огненных ласок, по которым он скучал. Гитарные струны порой шептали, а порой – визжали. Всполохами в пустоте перед его глазами возникали образы. Точно вспышки, они проносились вслед за оглушающим басом и пропадали, сменяли один другого, мчались наперегонки.

Музыка оказалась для него понятнее всего. Его собственные чувства вдруг до больного очевидно оказались общими. Фанатки кричали – кричали, потому что любили музыку, а еще потому, что чувствовали. Здесь эмоцию можно было сбросить, как доспех после битвы – тяжелый металл вежливости и социально приемлемого поведения. Якко отринул его сразу, как родился, и смотрел на кланяющихся бедолаг с сочувствием.

Теперь все они стали Якко.

И это было хорошо.

На краю сознания что-то появилось. Раздражающая красная точка. Якко с усилием моргнул. Это вопиющее нарушение его права продумывать глубокие мысли! Он будет жаловаться!

Красная точка набрала весу. Там, за чужими головами, она тоже оказалась головой. Рофутонин. Дыхание Якко перехватило. Он махнул Ариёши и попытался прорваться через толпу. Бесполезно. Тогда он двинулся вбок, полукругом, по стеночке. К ней примыкали мрачные женщины с тяжелым взглядом, позволявшие своему цинизму выражаться через короткие кивки. Путь казался бесконечно долгим. Якко сказал «извините» столько раз, сколько не сказал за всю жизнь.

Несколько человек расступились, и Рофутонин вдруг оказался перед ним как на ладони, его волосы, стянувшись волнами в крошечный глиняный пучок, походили на прическу Будды – будто кто-то срезал ее с горшка и нахлобучил ему на голову. Якко тупо уставился на него. Их взгляды встретились – взгляд Якко, полный оборвавшейся решимости, и взгляд Рофутонина, скованного ужасом. Он даже не успел раскрыть рта, как Якко понял.

Где-то за его спиной белым росчерком двинулся Овечка. Якко решительно шагнул вперед и схватил Рофутонина за хаори. Черт его знает, где здесь хоть какое-нибудь укрытие. Мозг в сумасшедшем темпе крутил пластинку. Якко оттащил его к автоматам по продаже напитков и затолкал между ними.

– Что вы задумали? – спросил он.

Потерявшие цвет губы Рофутонина дрожали. Он помотал головой.

– Что вы собираетесь сделать?

– Пожалуйста, не заставляй…

Якко встряхнул его. Он был ниже на голову и гораздо, гораздо худее, но сейчас в одних его сжатых кулаках было больше силы, чем во всем Рофутонине. Рофутонин беспомощно поморщился и приложил ладони к лицу.

– Я хочу помочь, но не могу.

Якко выпустил воздух сквозь зубы. Ну что за дурацкие игры?! Хочешь помочь – помогай!

Ладно. Ладно.

Он глубоко вдохнул.

Значит, прямо говорить не может.

Ладно.

Якко осмотрелся. С этой стороны зал выглядел менее заполненным. Некоторые люди, в основном мужчины, даже переговаривались. Якко повернулся назад к Рофутонину:

– Почему это место?

Рофутонин взглянул на него своими чистыми, почти прозрачными глазами. Его лицо стало походить на сложенное из бумаги, черты складывались из сгибов.

– Ты ведь был одним из нас. Подумай.

Подумай! Скажет тоже! Якко нахмурился. В этом месте много людей – так? Но в такой день много людей могло быть и в офисных зданиях, и в местах сборищ байкеров, и в других…

– Цель… – сказал Рофутонин, но больше ничего не сказал.

Якко всмотрелся в его лицо. Пластинка в голове вдруг стала такой заторможенной.

Предметы. В этом дело, так? Раньше они стремились породить как можно больше предметов, чтобы потом поглотить их силу. Значит, и это место выбрано по такому принципу. Якко вдруг осенило. Фанатки! Кто еще так дорожит вещами с символикой группы, как не фанатки? Под ложечкой засосало. Они убьют их. Это точно.

Среди вибраций, ослабевающих ближе к выходу из зала, появилась новая. Якко сначала не придал ей значения. Не придал, пока стены не затряслись.

Он рефлекторно отступил назад, пытаясь удержаться на ногах. Рофутонин проскользнул мимо с выражением лица побитого щенка, весь такой извиняющийся. Тьфу!

Надежда, что Букими придумает что-то, кроме массовых разрушений, стремительно таяла. Якко был… таким наивным. Таким же наивным, как Сэншу. После всего, что он пережил от Букими, – после предательства, оставления на смерть, издевательств и насмешек – ему все еще хотелось думать о нем иначе. Хотя бы на толику лучше.

В груди заболело.

Якко поджал губы, силясь удержать влагу в уголках глаз. Да чтоб тебя! Новый порядок принимался со скрипом.

Что ж, роскошью оплакать свои иллюзии он не обладал. Люди замерли; музыка оборвалась, и вокалист заговорил в микрофон. Что-то о том, что они разберутся с неполадками.

Якко не собирался разбираться с неполадками. Он взобрался на автомат и замахал руками:

– Пожалуйста, покиньте помещение! Есть вероятность возгорания. Мы продолжим концерт после выяснения…

Гром, прокатившийся по толпе из динамиков, едва не оглушил его. Рваный барабан рухнул со сцены. Букими выскочил на нее и развел руки в картинном приветствии. За ним следовала Ренаи – она приставила нож к шее одного из музыкантов. Якко облизнул пересохшие губы. С разных концов зала в центр хлынули пузыри. Они окружили толпу и замерли под удивленными взглядами.

– Пожалуйста, сохраняйте спокойствие, – произнес Букими в микрофон. – Произошла небольшая смена культурной программы. Рен-чан, пожалуйста, продемонстрируй.

Взмах! Кровь окропила тех, кто стоял у сцены. Послышались крики. Бездыханное тело одного из музыкантов повалилось, сшибив стойку с гитарой. Якко бросился вперед и потряс за плечо ближайшего человека:

– Уходите, быстро.

Он схватил черную металлическую урну и бросил в воздух, наугад сбив сразу два пузыря. Содержимое разлилось на пол, отчего плитка почернела и начала дымиться. Тонкие переливающиеся шары пришли в движение.

– Избегайте пузырей. Ну же, быстрее!

Вслед за первым потянулись другие. Медленно. Слишком медленно.

У самой сцены, там, где пол видел кровавые брызги, появился молодой мужчина в гавайской рубашке. Якко заметил его, лишь когда Камо окликнул его с трибун. Что ж, раньше они точно не встречались. Один черт, ничего хорошего не жди.

– Наш дорогой друг Гэндацу-чан сейчас продемонстрирует фокус. Пожалуйста, смотрите внимательно, иначе за проявленное неуважение придется заплатить.

Ушей Якко достигли сдавленные всхлипы. Он обернулся. Две девушки тащили подругу, которая едва дышала от рыданий. Ее плечи были усыпаны значками с лицом какого-то накрашенного японца. «Это же просто номер, да? Он ведь не умер? Не умер же, правда?» – снова и снова спрашивала она. «Девочки и розовые браслетики», – напомнил себе Якко. Гэндацу размял пальцы.

Пол под ногами пришел в движение. Вибрация прокатилась по плитке, заставляя автоматы сдвигаться. С треском от плинтуса оторвалась пластиковая стенка с рекламой, ограждающая сиденья. Нет! Это просел пол. Люди с трудом могли устоять на ногах; те, что падали, попадали под чужие ботинки. Даже хуже – некоторые сбивали пузыри. По залу прокатился нечеловеческий вопль – несколько голосов слились в один, вызывая у всякого, у кого есть уши, приступ мурашек.

Якко тоже бросило в дрожь. Ему и раньше приходилось слышать подобный вой – когда боль настолько нестерпима, что тебе остается лишь балансировать на грани сознания. Только теперь… ему стало не по себе. Краем глаза он заметил кровавое месиво на месте чьих-то конечностей. Кожа на лице молодого парня вздулась и оплыла.

Земля задрожала с новой силой. Гэндацу возвел руки к потолку. Якко не стал дожидаться следующей волны: он рванул к дальней стене и с силой сорвал пожарный рычаг. По залу прокатилась сирена – тише, чем он, признаться, ожидал. Разбрызгиватели пришли в движение; обрушившись на танцпол, вода размыла и растворила пузыри. По залу пронесся гул – сваи с трудом выдерживали тряску. Кое-где пол просел так сильно, что попадавшие в провалы люди не могли выбраться. Запел металл. Якко обернулся. Нити Муко рванули к расходящимся металлическим балкам и стянули их. Камо держал его. Якко не смог различить выражений лиц.

– Предатель справа по курсу, – произнес Букими, и Ренаи тут же бросилась прочь со сцены.

Якко едва перевел дух. Да какого же черта?!

Дверь кофейни приоткрылась – об этом возвестила музыка ветра. Сэншу, печально гонявший ложку внутри кружки с кофе, поднял взгляд. Выход наружу был так близко и все же оказался недосягаемым. Он уже и забыл, как это – иметь возможность просто встать и уйти. Джа был добрым. Джа заботился о нем. Только поэтому он поступил так…

Сердце кольнуло. Да, это было больно и совсем по-мальчишечьи обидно.

Следом за парой щебечущих дамочек в кофейню прошмыгнул еще кто-то. Сэншу сначала не обратил внимания. Затем, когда незнакомка приблизилась к витрине, он вдруг вновь взглянул на нее. На ней был огромный тяжелый балахон вроде тех, в которых простые заводские работяги тягали металлические скелеты станков. Волосы были заправлены под воротник. Взгляд Сэншу скользнул ниже. Вот оно. То, что привлекло его внимание. Она была босой.

– Очень прошу простить нас, но, к сожалению, в кофейне сейчас нет мест…

– Позвольте. – Сэншу вскинул руку прежде, чем сам понял. – Я разделю столик с госпожой.

Работник удивленно посмотрел на него, но поклонился с неизменно вежливой улыбкой. Кровь прилила к щекам Сэншу. Кричать в кофейнях ему еще не приходилось. Люди посмотрели на него. Мельком. Надо же, всего за месяц затворничества он заработал социальную тревожность?

Девушка обернулась к нему с запозданием. Да, это несомненно была она. Хёураки.

– Закажите, что вам хочется, – сказал он прежде, чем ее губы успели шевельнуться. – За мой счет. Об оплате не волнуйтесь. Мне было бы приятно, если бы вы составили мне компанию.

Она взяла лимонный щербет. «Совсем не сытно», – с улыбкой подумал Сэншу. Хёураки теперь была другой. Чистая кожа, распутанные пушащиеся волосы. Новая одежда.

– Похоже, ты подружилась с кем-то?

Хёураки подняла на него испытующий взгляд. Ее глаза были маленькими, но очень цепкими. И внешний уголок выше внутреннего, как у лисицы.

– Недалеко отсюда живут люди, как я. Их несколько, и, кажется, я им нравлюсь.

– Люди как ты… это значит, что они кочуют с места на место?

– И да и нет. Могут кочевать. Могут спать там, где хотят. Такие особые люди, которым все равно, есть крыша или нет.

– Понимаю. Честно говоря, у меня тоже был такой опыт. До встречи с моим другом.

– Клоуном?

– Что? О нет. С тем, что повыше. Знаешь, он умеет создавать пространство, которое похоже на дом. И оно существует, пока он жив.

– У него есть суперспособности?

Сэншу улыбнулся. Похоже, у людей, с которыми она жила, была пара выпусков супергеройских комиксов.

– У каждого из нас свои способности. Ты, например, можешь вернуть вещи тот вид, который она имела когда-то…

– …давно или не очень, – закончила за него Хёураки, – нет разницы.

– Вот видишь. А я могу манипулировать временем. Ну, мог. Когда-то.

Она подняла на него взгляд, затем опустила его на ноги. Хмыкнула, будто отметив что-то про себя, а после вернулась к щербету.

Они немного помолчали.

– Знаешь, чего бы мне сейчас хотелось?

Хёураки вскинула брови.

– Прогуляться. Жаль, сделать этого, пока Джа не вернется, не выйдет.

– Почему? – Она склонила голову. – Мы все свободны делать то, что вздумается.

– Но не я. – Его улыбка стала грустной. Он попробовал отъехать назад, но колесо застопорилось о наручники. Хёураки сползла под стол. Сэншу испытал новый прилив стыда. Все в оживших вещах было хорошо, кроме, пожалуй, отсутствия манер.

Она выбралась через минуту и села на свое место. На столешницу легла пара расстегнутых наручников. Ложка зашуршала по дну стаканчика. Сэншу ошарашенно посмотрел вниз. И ведь правда – сняла. Вернула замки в прежнюю форму, да? Он широко улыбнулся.

– Знаешь что-нибудь интересное в этом районе?

– Наверное, вам любопытно, как наш друг Гэндацу-чан делает свои фокусы? – Букими обвел рукой зал. Пол был неровным, изгибался тут и там, как в плохом сне. Стены осыпались штукатуркой; она смешалась с грязью от ботинок и блестками.

Муко из последних сил удерживал гудящую крышу. Якко переместился; он зеркалил движения Ренаи, которая, огибая разрушения, подбиралась к трибунам.

– Школьный курс физики говорит нам о том, что любой предмет состоит из определенного вещества. Изменяя же структуру этого вещества, можно добиться невероятных реакций. Гэндацу-чан!

Земля перестала трястись. Гэндацу перенес руки вперед и шагнул к ближайшему человеку. Это был мужчина, закованный в черное. На его лице отобразилось непонимание: будто он еще не решил, бояться ли ему или упиваться несправедливостью и склонностью мира к насилию. Он не отступил, когда Гэндацу приблизился. Пальцы Гэндацу коснулись носа и бровей, и, кажется, тогда на лице под ними промелькнул страх. Человек сделал свой выбор.

Глаз Якко не смог уловить перемену – так быстро она произошла, – но голова вдруг взорвалась синтепоном, разноцветной блестящей волной. Бисер осыпался на землю и с шуршанием покатился по плиткам.

– Вот о чем я говорил! Теперь, пожалуйста, встаньте кучнее. Мы начинаем настоящую вечеринку!

Металлические балки завыли. Земля задрожала с новой силой. Муко дернулся и вернул нити назад, чтобы затем выпустить их вновь. Однако теперь играла другая нота.

Впившись в металлическую крышу, струны загорелись ярким синим светом. Якко не знал точно, что должно произойти, но что-то подсказывало ему, что ничего хорошего. Он быстро развернулся и рванул в толпу жавшихся друг к другу людей. Всего через секунду пение струн и гул балок вдруг породили огромный световой выплеск. Будто граната взорвалась над их головами. Радужку обожгло. Несколько человек повалилось на пол без сознания. Где-то в толпе оборвался голос Джа. Поодаль, ближе к углу, лежала разноцветная груда тряпок. Пожарные разбрызгиватели крутились как сумасшедшие. Все вокруг было в воде.

Перед глазами плясали черные образы – росчерки летящих струн. Мигая, они то и дело норовили хлынуть под нижнее веко; Якко чувствовал себя ужасно глупо, пытаясь удержать пятна на месте. Ему понадобилась пара минут, чтобы прийти в себя. К счастью, Букими заглох. Тряска остановилась. Якко поднялся на дрожащие ноги. На сцене было какое-то движение, роение из размазанных образов. Кто-то двигался вместе с Букими? Но кто? Сотня?

Якко растер глаза и повернулся к выходу. Людей осталось гораздо меньше. Его заслуга, понятно? Когда он сделал шаг, перед ним возник Овечка. Якко смотрел на него как на идиота. Происходящее ускользало от него.

– Слушай, ты…

Овечка держал в руках погнутый лом арматуры.

– Ты же не собираешься?..

Овечка был таким бесстрастным. Таким холодным. Таким… дурацким. Решительностью пасло за версту. Поэтому Букими так в него вцепился? Или это из-за его способности? О, его способность!

– Он врет тебе! – выпалил Якко. Овечка, уже было двинувшийся, чтобы обойти его, вдруг замер. Он едва нахмурился, глядя на него.

– Как ты… Постой. Повтори.

– Он врет тебе. Заливает что-то про высшие цели, наверное. Мне-то он в основном обещал хот-доги, если мы добудем достаточно…

– Вы двое невыносимо много болтаете. Остановись. Дай подумать.

Якко почувствовал себя совсем глупо. Чего он собирался добиться? Убедить Овечку, что Букими негодяй? Так это у нас вроде как светоч правды! Разве ему самому не очевидно?

Якко вглядывался в ставшее напряженным лицо. Кажется, он действительно… не знает? Но ведь Букими не мог просто обойти истину. Ведь не мог, правда?

– Что он тебе заливает? Про веселье? Про новые предметы? Это все ложь, он просто…

Овечка посмотрел на него с плохо скрываемой яростью. Эти огромные, похожие на водную гладь глаза, впустившие в его душу когти, отпечатались на сетчатке. Якко захлебнулся воздухом. Он хотел сказать что-то еще, но никак не мог нащупать, что именно.

И затем – крыша не выдержала.

Под визг оставшихся на сцене, запертых в дырах людей балки лопнули, и блестящий металл рухнул вместе с клубками проводов, остовом и разметавшейся мягкой изоляцией. Правая сторона остановилась, столкнувшись с покореженными, стоявшими за сиденьями стенами. Левая, съехав вниз, упала в зал, срывая полые трибуны. Стены рухнули следом. Лопнули трубы. Вода, хлынувшая на пол, пошла паром.

Якко оттеснил Овечку, насколько успел, но рухнувшая между ними балка разделила их. Вот черт. Он обернулся, быстро оценивая ситуацию. Повсюду вспыхивали искры. Кипяток стремительно заполнял пол, по счастью хотя бы немного разбавляясь холодной водой из разбрызгивателя. Якко вспрыгнул на балку. Минуту. Ему нужно подумать.

Мысли превратились в сплошной водоворот – поди поймай конкретную рыбку. Ладно. Нужно успокоиться. Ему вдруг пришел уже знакомый образ. Кипящая вода на мосту, остов машины и он, отгораживающий Сотню от воды. Как он это сделал? Он просто… как-то перенаправил ее?

Якко протянул руки. Пар поднялся выше, делая все вокруг мутным и скользким. Пошевелил пальцами. Ничего. Никакой реакции. Да что этой вонючей воде надо?! Он фыркнул. Поборол в себе порыв пнуть ее. Некрасиво выругался. Присел на корточки и свесил голову между коленей. Нет, ну это ни в какие ворота. Мир как бы говорил ему: «Давай, прояви себя как герой, спаси всех! Ха-ха, повелся, вот тебе очередной пинок под мягкое место!» Гадость.

Когда Якко поднял покрасневшее лицо, он заметил, что течение изменилось. Совсем немного, но оно огибало балку под его ногами, совершая лишний поворот. Он осторожно поманил его. Вода будто едва шелохнулась, и Якко тут же подскочил на ноги. Вот оно. Якко повернулся и попытался отщипнуть кусок разогревшейся балки. Металл вытянулся. Дело не в воде. Дело в нагреве. Возможно, он потерял открытый огонь как союзника, но взамен приобрел иное. А ярость довершала все дело.

Он некрасиво усмехнулся; темные глаза загорелись, становясь золотистыми. Что ж, теперь и в его руки пришла пара удачных карт.

Сэншу двигался вдоль залитых светом фонарей улиц. Хёураки толкала его коляску сзади. Мимо сновали люди – в основном офисные работники, улизнувшие чуть раньше срока, чтобы надорвать глотки в караоке-барах, и бездельники, слоняющиеся по улицам с целью купить безделушку-другую. В антикварных лавках двери еще не закрылись; Сэншу скользил взглядом по экспонатам на прилавках и полу, плотно расставленных тут и там. Кто из них имел душу?

Чей хозяин должен пожертвовать жизнью, чтобы проверить?

Земля совершила толчок. Хёураки остановилась, но Сэншу обернулся и похлопал ее по тыльной стороне ладони:

– Не переживай. Такое бывает. Это из-за движений тектонических плит и сильных течений. Но наш город не входит в зону поражения, так что вряд ли это по-настоящему сильное землетрясение.

– Значит, они редко бывают? – Она толкнула коляску дальше.

– У нас – да. Чем южнее, тем чаще и разрушительнее. Настоящая природа безжалостна, она не думает о том, сколько из нас потеряют кров или любимых. Она просто… живет, и все.

– Совсем неплохо, если так подумать?

Сэншу задрал голову:

– Правда?

– Конечно. Свобода близка по смыслу к подобной безжалостности.

– Думаю, истина здесь где-то между. Нельзя всегда влиять только осознанно – это лишит нас элемента случайности. Но и не влиять совсем тоже не выйдет. Человеческие чувства – вещь нелогичная и оттого прекрасная – прямо как сама природа.

– Но мы не люди.

– Мы похожи на них. – Он поднял взгляд и улыбнулся. – Больше, чем нам хотелось бы думать.

Коляска остановила ход в парке. Несколько выстриженных клочков земли огибали каменную ограду, за которой начинался заросший зеленью водоем. Воздух стал прохладным. Повеяло илом и свежестью.

– Как думаешь, что было бы с этим прудом, если бы люди не ухаживали за ним?

Хёураки коснулась подбородка.

– К чему ты ведешь?

– Жизнь течет своим чередом. Сколько времени отведено этому пруду? Столько же, сколько было бы отведено в природе? Или же вмешательство человека, а значит, и продление его жизни, было суждено?

Их объяло налетевшим ветром; едва заметное ощущение струящихся по коже микроскопических капель заставило Хёураки улыбнуться.

– Кажется, я поняла. Тогда у меня есть одна идея.

Сэншу обернулся к ней. Она обошла его и присела рядом, уложив руку на его колено.

– Вот здесь. – Она обвела пальцем тазовый сустав. – Поломка, которую больше не починить. Но я могу починить остальное.

Она провела ладонью по его ногам. От бедра ощупала каждый дюйм. Затем сняла ботинки и сделала то же самое со стопами. Сэншу охнул, замечая, как возвращаются налитые кровью мышцы, как они заполняют висящие, точно на палке, штанины. Его вдруг захлестнуло волной мышечного ответа – самого ощущения, что он чувствует собственные ноги, что он понимает их положение, – которого был лишен так долго. Сэншу несмело шевельнул коленом. Оно дернулось, действуя не вполне правильно, но это был мгновенный импульс, который смог достичь цели.

Иначе, чем во время физиотерапии, иначе, чем все время, что он пытался заставить себя сделать шаг.

Сэншу взял Хёураки за руку. Ноги были слабы, и едва ли он мог бы встать прямо сейчас, но он чувствовал: нечто утраченное вернулось к нему. Не в полном объеме, не таким сильным, каким было когда-то, но – вернулось.

– Спасибо, – сказал он и осекся. Слова покинули его язык. Лишь этот взгляд – глубокий, исходящий из самого его необъятно благодарного нутра – мог бы передать ей толику той признательности, что он чувствовал.

И той уверенности в своих убеждениях, что теперь испытал.

– Окадзаки-кун! – Женский голос прервал бег Якко по рухнувшему остову здания. Мгновение спустя его мозг узнал его.

Якко зашарил взглядом по залу, силясь разобраться в переливающемся эхо. Время уходило. Сосредоточиться. Нужно сосредоточиться. Среди множества людей, варящихся без сознания в кипятке, кричащих где-то в дальних ответвлениях коридоров, там, где ответственный Джа, должно быть, открывает пожарные выходы, он должен был найти ее.

И он нашел.

Между металлическим сором, в изломанном каркасе, в который превратилась крыша, вымокшая и цепляющаяся за жизнь, висела Ариёши. Сцепив руки в замок, она держалась за пару погнутых арматур. На ее лице будто совсем не было никакой паники; она держалась с решимостью воина, идущего на поле брани в последний раз.

Якко попытался протиснуться к ней. Металлический зазубренный край оставил рваный след на его спине. Ой как бы пригодился тут Эйхо с этим его магическим повелеванием металлом! Ах, как он хорош! Не то что Якко, да? Под ложечкой засосало, и что-то под грудью свело. Якко дернулся вперед и быстро пробежал по поваленной балке.

Ариёши смотрела на него, и этот ее пристальный взгляд будто сжал петлю на его шее. Надежда. Чужая надежда, которую ты не можешь оборвать. Это было… странно. Выбивало землю из-под ног. Якко резко остановился, едва не повалившись в бурлящий жаром поток под балками. Что-то он не видел такого напора воды в их котельной! Вечно все лучшее достается центральному району.

– Ариёши-сан… Вы как там, держитесь? – выпалил он и тут же одернул себя. Ну что за тупой вопрос! Вода обступала ее и заполняла разлом в полу. Падать предстояло в узкую расщелину – туда, где кислоту разбавлял ароматный человечий бульон.

Тем не менее она улыбнулась. Это был весь ее ответ.

«Экономит силы», – подумал Якко. Он бегло осмотрелся.

Металлический каркас, который поддерживал стены, тоже сдался. Гэндацу, оставшийся возле сцены, взобрался на динамик и весело гонял волны. Наступила темнота; лампы кое-где искрили и покачивались на рваных проводах. Единственным источником света теперь служил разлом в потолке; четкие лучи фонарей высвечивали фигуру Камо. Она шевелилась – руки указывали направление, и затем струны выстреливали одна за другой, вытягивая тех, кто еще барахтался.

Якко не стал смотреть, куда переносили людей. Он поднял голову. Нити больше не удерживали каркас потолка – того, что остался после обрушения балок. Те медленно сдвигались. Вот оно что. Их счет шел на секунды.

Якко вытянул руки перед собой. Что ж, у него получалось общаться с водой, если та кипела, может, и сейчас…

Без «может».

Выбора не оставалось.

Якко закрыл глаза. Изнутри веки были оранжевыми. Надо же, он никогда не замечал. Он пошевелил пальцами. Теперь, когда зрение исчезло, слух и осязание обострились. Ему нужно было ощутить – понять течение, его направление, силу его движения.

Кончики пальцев кольнуло.

Он повел ими вправо, передвинул ладони. Звук бьющейся о металл воды поменялся; она заскользила мелодично, вдоль. Якко открыл глаза.

Вода стала подвижной. Потоки сливались и вновь бросались врассыпную, разрезаясь о препятствие. Якко выпрямился и отдернул руки в стороны. Потоки подчинились; с инфернальным трепетом Якко ступил на сухой пол, пробираясь между застывших в воздухе прозрачных стен. Будто он был самим чертовым Дайкоку!

Он старался не давать душе слишком сильно ликовать. За этим всегда следовало очередное падение, а его он не мог себе позволить – не сейчас, когда так близко подошел к Ариёши-сан. Не тогда, когда дотащил ее почти до самого спасения.

Она потянулась и схватила его за штанину. Якко перенес центр тяжести в колени, чтобы устоять. Его руки оставались неподвижными – потому что он боялся опустить их. Вдруг коварная вода хлынет на них, стоит ему ослабить бдительность? Руки Ариёши едва не соскользнули, когда она попыталась ухватиться за ногу. Черт, ну что же ты будешь делать…

Якко присел и подал руку. Одна осталась в прежнем положении – другой, правой, он обхватил запястье Ариёши и потянул что есть мочи. Он упал на задницу. С левой стороны ничего не изменилось, однако справа побежали первые прерывистые ручейки. Ариёши зацепилась за каменный выступ и со стоном попыталась подтянуться. Только теперь Якко заметил кровь на форме.

Он уперся ногами в пол. Подошвы заскользили, и он сделал еще один упор на пальцы. Какая же она тяжелая! Ладонь затряслась от натуги. Якко плюнул и схватил ее руку обеими своими. Сквозь невидимые трещины ручьи заструились по полу. Обжегшись (немыслимо!), Якко подскочил и наконец выдернул Ариёши из разлома. Она припала на колени, но он не дал ей и секунды передышки.

И себе тоже.

Он споткнулся и пролетел вперед пару шагов. Его грудь встретилась с поперечной балкой, и он упал, взметнув ворох раскаленных брызг. Ариёши забралась наверх и протянула ему руку.

– Как быстро я добежал, а? – Он заставил себя улыбнуться. Забрался на балку следом, и оба беспомощно растянулись на ней.

– Ого, стала горячее с нашей последней встречи, – заметил Якко, и Ариёши возмущенно уставилась на него. – Балка, не ты.

Ее взгляд стал хмурым. Чего этим женщинам вообще надо?!

– Не буду спрашивать, как ты это сделал. – Ариёши поднялась на дрожащие ноги. – Спрошу другое. Ты можешь остановить всю воду?

Якко пожал плечами. Стоит сделать одну работу, как люди тут же поручают тебе другую, в десять раз больше. Никакого спасибо, никаких чаевых. Да ему памятник надо поставить, что он вообще с этой водой…

Ариёши перебила его мысли. Как грубо.

– Я знаю, где трубы, но не знаю, как их чинить. Есть одна идея.

Якко вдруг нахмурился.

– Зачем тебе это? Ты можешь выбраться по балкам. Почему ты вообще тут сидишь, когда свобода так близко?

Взгляд Ариёши заставил его ощутить себя маленьким пакостливым мальчишкой. Будто всем вокруг были очевидны ответы, только он один не догонял. Нахмуренные брови и широко раскрытые глаза – прямо как у Сэншу, когда закинешь ноги на стол.

– Здесь остались другие люди. Ты работал с ними недолго, но… Они ведь тоже живые. Как ты или я.

Якко вздрогнул. Живой? Он живой? Это было смешно. Должно было быть смешно. Отчего-то смех не поднимался по горлу ко рту. Вместо этого его губы поджались будто сами собой и опустился взгляд.

– Я примерно представляю, что делать с твоими трубами. Только добраться туда – это задачка.

– А если не до того места, где их пробило? Если немного выше?

Якко вздернул брови. Они принялись озираться. Часть балок отходила к стенам – те, разрушенные, частично обвалились, но там наверняка было прохладнее. Если так подумать, можно было бы направить воду на улицу… Якко и Ариёши переглянулись с усталыми, но полными нездорового энтузиазма улыбками. И – бросились пробираться по металлическим путям.

Им удалось добраться до выхода за сцену. Будто ожидая, когда он приблизится, Букими съязвил в микрофон:

– Забавно будет оживить ее, правда?

Якко остановился как вкопанный. Ариёши, бежавшая впереди него, тоже остановилась и дернула его за рукав:

– Ну чего там? Идем!

Якко вгляделся в сцену. Букими прохаживался по ней, будто хозяин, но теперь остановился: он сжимал пучок волос темно-русого цвета. Их обладательница висела бездыханным мешком, и ее руки болтались до того нелепо, что Якко невольно поежился. Это была Сотня. Кто же еще?

Ох, Якко так устал. Все его тело превратилось в одну сплошную ноющую боль – проще было сказать, от какой части не поступали сигналы «на помощь», чем наоборот. Люди – Сотня, Камо, руководящий спасательной операцией Муко-чана, нетерпеливо подскакивающая Ариёши – все они постоянно лезли, лезли и лезли, куда не просят. Будто не понимали собственной слабости перед ними – цукумогами.

Ариёши отпустила его рукав. Якко поднял на нее уставший взгляд.

– Разбей трубы снаружи. Выломай чем-нибудь. Это уменьшит поток воды. Знаю, вам, девчонкам, это редко по силам, но выбора нет.

– Окадзаки-сан, – сказала она нарочито обиженным голосом. Это ребячество во время конца света приободрило его. – Если бы ты знал, сколько всего я сломала этими руками.

Она быстро взглянула на сцену.

– Буду ждать тебя снаружи.

Он кивнул, и она сорвалась с места.

Оба они знали, что больше никогда не увидятся.

Якко вскинул руки. Бурлящий поток качнулся и выплеснулся на сцену. Букими отшатнулся с громким «ой». Якко надеялся, что Камо не услышит, не заметит, не придаст значения – сто миллионов разных «не», но увы. Он развернулся как в замедленной съемке, и его взгляд наткнулся на тетю. Якко будто физически ощутил, как последние силы покидают его.

Пара кусков гипсокартона, упав, взметнула брызги. Потолок пришел в движение.

У Якко больше ничего не осталось.

Ничего, кроме самого последнего способа.

Границы искажения сорвались с поверхности его кожи. Искажение было быстрым и юрким, какими некогда были огненные ласки. Якко почти жалел себя – как жалел бы пустой тюбик, из которого продолжают выдавливать караши[9].

Теперь вместо сил он жертвовал себя.

Ладно, что уж там, невелика потеря. Все-таки с этими людьми он работал, пусть и недолго. Они угостили его рисовыми шариками в рыбном бульоне. Что-то это ведь значило, да?

И Сотня. Эта Сотня! Как же сильно она его достала. Даже хуже, чем когда они только познакомились. И мальчишка этот. Ох, что же он, Ко-сан, творит.

Палящий жар исчез. Стало темно. Чистое звездное небо распустило над ними вороные крылья. Сухие палки шипастых кустов проделывали себе путь сквозь кафель. Якко слышал их запах, знал их очертания: осенние, перед самым сезоном паводков, когда его хозяин проделывал в них лабиринты. Воздух тоже иссох и терзал слизистую – он будто грозил вот-вот вспыхнуть вместе со всеми этими плотными хрустящими ветками. Якко спрыгнул с балки. Вода больше не обжигала; наоборот, стоило ему коснуться ее, как он вдруг ощутил в полной мере ее жестокость и ласку.

Это было новое зрение: все, что двигалось в стенах его собственного искаженного мира, было для него как на ладони. Сотня – она дышала. Мальчишка, сбив ноги, сбегал по лестнице. Он замер, когда увидел, что она полностью укрылась шипами. Рофутонин прятался под трибунами – точнее, валялись его замшелые масляные тряпки. Ноги Гэндацу коснулись земли. Ничего. Ни единой вибрации.

Прости, красавчик, но теперь это шоу Ко-сана, проездом из Токио, десять тысяч йен за билет.

Острые лозы оплели ноги Гэндацу. Он дернулся, но Якко, проходя мимо, лишь махнул рукой:

– Посиди пока. Подумай над своим поведением. А я поболтаю с папочкой.

Шаги по ведущим на сцену ступеням дались ему тяжело. Как на Голгофу. Где-то на окраине его разросшейся вселенной мелькнула Ариёши – капли воды, срываясь с крыши, попадали на ее плечи и спину. Она сидела, замерев, прижавшись к стенке, наблюдая, как горячий поток заливает асфальт. Дура. Нет бы бежать!

Букими следил исподлобья. Воздух посерел и пропах дымом; Якко вынырнул из него, как видение. Сжечь их. Сжечь их всех – неплохая идея. Точечно высветить ублюдков и обратить в пепел одного за другим.

Лозы сжались крепче на ногах Гэндацу, и он закричал. Капли крови смешались с водой; она больше не бушевала. Она подчинялась. Она служила.

Якко приблизился к Букими – он теперь не держал Сотню, напротив, отступил на добрый десяток шагов. Даже отсюда Якко видел его лицо – и чуял сладкий запах страха. Впервые он отразился в этих глазах. Неприятно, придурок? То-то же. Движения Букими стали паническими. Якко соврал бы, если бы сказал, что не наслаждается этим.

– Ну ладно, пошутили – и будет. Давай поговорим, как взрослые люди. – Букими улыбнулся, показав зубы. Где-то там, в бесконечном лабиринте коридоров, Якко ощутил Ренаи и Овечку. Они приближались.

– Да заткнись ты уже, Бакими, – бросил Якко. Нужно было сказать что-нибудь крутое. Эх, испортил сцену.

Этого он точно ему не простит.

Якко сорвался с места. Букими вскинул руки, казалось, в тщетном желании закрыться. Вода дрогнула; Якко порами кожи ощутил, как изувеченные, раскинувшиеся тут и там тела пытаются собраться воедино. Букими не собирался сдаваться. Якко тоже.

Но Якко был быстрее. Жар и гарь, заполнившие воздух, собрались вокруг них аурой грядущей мигрени. Воздух переливался, будто солнце приблизилось к ним и заглядывало в лица. Якко вытянул руку; его пальцы раскалились, точно угли, и горели огоньками во тьме. Где-то там, снаружи маленького кусочка его мира, засвистела сирена. Очень вовремя, остолопы.

Его ладонь накрыла лицо Букими; пальцы сжались с силой, о которой Якко даже не подозревал. Душераздирающий вопль прокатился по обломкам, бывшим когда-то лучшим концертным залом в области. На пальцах зашипела жидкость, кровь хлынула сквозь них. Якко отстранился; следом за его ладонью с лица сорвалась кожа. Она припаялась к его пальцам.

Букими кричал и корчился, прижав перчатки к обезображенному лицу. Еще один удар. Только один удар, чтобы выбить зуб за зуб.

Смерть за смерть.

Воздух посветлел. Якко протянул руку, но жар не оплел ее. Не успел. Искажение рассеялось.

Гэндацу повалился на землю, но быстро собрался и пополз. Вода больше не била ключом. Молодчина, Ариёши.

Овечка показался где-то там, у самого входа. Он держал Ренаи за ворот, а она крутилась и вертелась что змея. Букими рванул наугад и слетел со сцены, Гэндацу едва успел поймать его. Они бросились врассыпную, и Джа, появившись из-под сцены, ринулся следом. Якко бессильно опустился рядом с Сотней.

– Мальчишка! – крикнул он, и Камо поднял взгляд. Он полулежал между рядов. Рубашка была изорвана в клочья. Он что, пытался пробраться сквозь лозы все это время? – Подними Муко-чана. Мы уходим.

Джа остановился и обернулся. Овечки и след простыл. Гэндацу тащил вопящего Букими.

– Ты чего это раскомандовался? – спросил Джа, но тут же потер лицо ладонью и тяжело вздохнул. – Ты прав. Я заберу Сотню. Сможешь идти?

Якко покачал головой.

– Я помогу. – Ариёши стояла в дверях. Кровь на ее форме спеклась. Да и ладно, все равно она была какая-то блеклая. Безвкусная.

Наверняка и бесплатная.

С трудом Якко поднялся на ноги. Ему казалось, что стоит только коснуться головой подушки – и он проспит еще месяц. Пусть Сэншу прощается с остатками волос. Они двинулись по коридорам к заднему ходу. В прихожей зашумели шаги пожарных.

Что ж, все оказалось не так уж и плохо. Лучше, чем если бы они потеряли кого-нибудь из своих. В конце концов, даже в неудачах можно найти плюсы. Теперь ожидания Якко были совсем скромными. Он выжил – чем не повод купить себе праздничный сет данго?

– Приехали, – сказал водитель автобуса, и Якко фыркнул:

– А поближе нельзя?

Тот пожал плечами. Якко вытащил украденный у Сэншу костыль, а после неторопливо и неловко спустился со ступенек. Двери с шипением закрылись за его спиной, и он поковылял вдоль дороги от старенькой выкрашенной в темно-зеленый остановки.

Было уже совсем темно. Цикады гудели, как линии электропередач, от Якко, как универсального мерила, до самого горизонта. Фонари склонялись низко и высвечивали четкие круги, за пределами которых собиралась и уплотнялась тьма. Широкая полоса деревьев отделяла теперь Якко от цивилизации. Его и низкий металлический забор, ограждавший каменные обелиски. Пахло горько – соцветия лилий всегда оглушали рецепторы.

Только теперь он вдруг задумался о том, как собирается добираться назад. Планирование никогда не было его сильной стороной. Позвоните лучше Джа – вот уж кто и огонь заставит гореть по линейке.

Ха-ха. Якко растянул лыбу. Так-то. Сохранять силу духа – его природный талант. Он шагнул влево, опираясь на костыль, и быстро пересек дорогу. Под ногами зашуршали мелкие камушки. Непривычно было видеть чистое небо, лишенное тюремной решетки из проводов.

В стороне от дороги фонарей стало меньше, но и этого хватало. Якко добрался до забора и, поозиравшись, начал свой путь вверх по перемычкам на монтажной полосе. Руки держали крепко, но ноги… Якко подтянулся с усилием и буквально перевалился через забор. Костыль, который он использовал как опору, грустно спикировал на асфальт где-то снаружи. Что? Как он будет вылезать обратно? Боже, ну вы и зануды!

Якко заставил себя засмеяться. Слишком удручающее настроение царило здесь.

На кладбище.

Наверное, так и должно было быть – среди напоминаний о потерях, но для Якко это было… ненормально. Если нет места смеху, то зачем вообще жить?

Впрочем, тут никто и не жил, верно?

Оказавшись в темноте, в окружении останков давно погибших людей, Якко испытал сильнейший приступ желания сдаться. Здесь, в холодной равнодушной тишине, он будто исчез из-под света софитов. Так вот зачем они нужны! Чтобы не терять этого странного поддерживающего ощущения, будто тебе необходимо продолжать сиять.

Якко больше не мог сиять. Он шмыгнул носом, равнодушно осматриваясь, и двинулся дальше между одинаковых прямоугольных надгробий.

Тот, кого он искал, встретил его быстрее, чем он хотел бы; эта встреча, точно столкновение со случайным знакомым, сбила ему весь настрой. Ведь даже порепетировать не успел! Уэда Кёичиро, покинувший этот грешный мир полгода назад, лежал здесь, под бетонной плитой, и каменный обелиск стоял у него над головой, как молчаливый страж, обещающий, что этот монстр никогда не вернется.

Якко не думал, что он монстр.

Якко думал – может, его просто не так поняли?

И люди и вещи были чудовищно противоречивыми: там, где они были хорошими, они были и плохими; за тенью бога, к которому они обращали лица и тянули сложенные ладони, роилось зло. Идзанами забирала в Царство мрака пятьсот человек в сутки – он был ее дланью, затем наблюдателем, а после и вовсе мешал ей, и все же люди не перестают возносить молитв. Так может ли быть, что Уэда Кёичиро был не только монстром? Может ли быть, что он был всего лишь мальчишкой, заплутавшим в мировом лабиринте?

Мысли смазались. О ком он думал – об Уэде Кёичиро или о себе? Кто из них запутался? На кого из них свалилось слишком много всего?

Кто должен был расплатиться за свои грехи?

– Дешево отделался, – сказал Якко.

Надгробие переливалось в неверном свете фонаря. Молча. А еще говорят, молодежь нынче грубая! Нижнее веко задергалось, свело скулы. Ну уж нет, он не будет плакать, как сопливая девчонка!

Якко фыркнул и пнул ворох дорожной пыли. Интересно, Уэда Кёичиро плакал, когда?..

Якко опустился на землю. Его руки заворошили остатки сухих лепестков. Крошечные кусочки стекла оцарапали ладони. Когда ехал сюда, он думал: может ли быть, что он ощутит какую-то грусть, когда увидит могилу? Может, он испытает замешательство, может, потерянность? Или – вообще ничего не почувствует?

Влажные глаза уперлись в дурацкую надпись. «Уэда Кёичиро…»

– Это все твоя вина! – внезапно крикнул он.

Эхо от его голоса прокатилось, точно выстрел, вспугнув пару зябликов. Тело вдруг затрясло с такой силой, что ему пришлось опереться на землю. Горячая влага сбежала по щекам. Якко замахнулся и ударил кулаками по каменному парапету.

– Это ты, понял? Это ты, ты, это все ты! Из-за тебя я…

Он захлебнулся. Руки зашарили по лицу. Плечи вдруг стали такими тяжелыми. И как он носит их все время?

– Почему я? Если это тебя все ненавидят? Почему я должен все это выносить вместо тебя, а?! – Его голос сорвался и просвистел; ярость, заполнившая его, придала новых сил. Он ткнул пальцем в самое надгробие, почти в лицо этому негодяю, который… который… был виновником всего.

– Почему я… почему я всегда виноват?! Если это ты – убийца? Это ты – ты негодяй! Ты начал все это! А теперь это валится на мои плечи!

Надгробие отвечало тишиной. Весь мир отвечал ею. Крик обратился шепотом. Якко заныл и тихонько сполз на землю.

– Вот что ты мне завещал, да?! Я не делал ничего, что не следовало твоей природе. Почему я должен платить за тебя?

Ярость, пронесшаяся вспышкой, стихла так же быстро, как появилась. Образ мысли, от которого он со всей возможной силой отворачивался, встал перед глазами с оскорбительной четкостью. Уэда Кёичиро был мертв, совсем-совсем, взаправдашне мертв, и все, что мир увидел после его смерти, – все, что Якко принес миру, – было его, Якко, собственным изобретением.

Шорох чужих шагов оставил его равнодушным. Он и соображать-то толком не может, не то что себя защищать. Хотят его убить – пусть убивают, ему-то что. Он все равно уже опередил Уэду по очкам страданий. Да и с Идзанами на свидание сходит, муж-то ее бросил. Знаете. Одна маленькая кукла не может вынести столько…

Чужая рука накрыла его голову. Это движение, невесомое, осторожное, было до болезненного ласковым. Якко прихватил зубами дрожащие губы и замер, точно бродячая кошка перед протянутым куском мяса.

Эта рука… гладила его. Он подтянулся всем своим тщедушным телом и уткнулся в чужие колени. Пахло застиранной джинсой и кремом от прыщей. Якко засмеялся, и этот гогот перерос в шквал рыданий, в котором он не смог вымолвить ни слова. Почему он? Почему это все: боль, смерти, лишения – досталось ему одному? Почему не Сэншу и Эйхо? Они тоже были наследием убийцы!

Почему люди относились так неоправданно жестоко именно к нему?

Человек склонился над ним и обнял, насколько смог, его глупое, свернувшееся в позу эмбриона тело. Его дурную голову. Чумазую, затхлую от кипятка одежду.

– Тише, – произнес Камо, и Якко заревел еще громче.

Они пробыли на кладбище так долго, что успело похолодать. Оставив надгробия в стороне, Якко присел на остановке, уложив костыль на колени, и заболтал ногами. Камо замер на расстоянии. Его лицо было обращено к небу.

– Я хотел сказать… Ну, в общем… Тут такое… Короче, возможно, я был немного неправ, – сказал Якко, и Камо перевел на него взгляд. Это был удивленный взгляд вчерашнего мальчишки, которому еще предстояло узнать, насколько взрослые похожи на детей.

– Что ты сказал?

– Не знаю. Какую-то чушь. А ты слушаешь чушь! Нажалуюсь на тебя Сотне-чан, будешь знать!

Глубокий вдох. Якко взглянул на Камо украдкой. Не-а, не подействовало. Камо смотрел на него испытующе, ожидая, очевидно, продолжения концерта.

И – Якко продолжил:

– Я, конечно, на самом деле не настолько уж и виноват, но есть одна мысль… Как будто тут существует некая связь. Знаешь, – Якко развернулся, едва не ударив Камо костылем, – если сделать собаке больно, она будет кусаться. Люди не так-то далеко ушли от собак.

Камо нахмурился.

– Я не понимаю, к чему ты ведешь.

– Я… (Он поводил пальцами у висков и задумался.) Допустим, ты делаешь странные вещи. Плохие вещи. Вроде как делал Уэда-сан. Убийства там, или тетю расстроил. (Камо изогнул бровь.) И затем мир обращает на тебя свой взор. Он смотрит прямо внутрь тебя, в самую глубокую точку. И когда он видит это – видит то, что цветет внутри тебя, видит последствия твоих действий, – он спрашивает с тебя…

Слова никак не хотели выходить наружу. Будто кто-то привязал гири к завитушкам иероглифов.

Этот ужасающе четкий образ теперь увеличился, нависнув над Якко дамокловым мечом; его собственные мысли-предатели допустили – на одну десятую секунды – что боль, которую он оплакивал, он… заслужил?

Его нынешняя жизнь была расплатой за жизнь прошлую, вот что его разум решился исповедовать. Откуда взялась эта гадость? Откуда идеи, будто столь высокая цена могла быть оправдана? Глядя на могилу Уэды Кёичиро, что Якко мог сказать о цене преступлений? О том, что будет с человеком, сделавшим другого несчастным?

Якко облокотился на стенку остановки и закинул руки за голову.

– Этот дурак, конечно, сделал проще. Взял и умер! Много ума не надо. Но я, ты знаешь… Я не такой слабак.

– Значит, ты хочешь начать новую жизнь?

– Дело не в этом. Не только в этом! Какой же ты глупенький, Камо-чан! Совершенно не понимаешь умные мысли.

Камо с улыбкой вздохнул. И подсел ближе.

– Ты только не говори никому… – попросил Якко тише.

– А ты пообещай, что не поступишь как другие.

Они с улыбкой переглянулись.

Таковой была назначена цена преступлений – страдания жертв воспоются в тебе, и если ты сможешь осилить эту дорогу, то река жизни принесет тебе новый бумажный кораблик.

И возможно, на нем будет написано: «друг».