Якко назвал бы этот день очумелым, хотя и ежу было понятно, что день погожий. Ранним утром Букими отжал клетчатую жилетку и обдал ее горячим воздухом из фена. Якко назвал бы это забавно-напрасной тратой электричества. Без Якко сушить вещи получалось не так эффективно.
Ренаи выползла через десять минут: сонная, как и всегда, взъерошенная, как и всегда, болтливая – как и всегда. За ней потянулась вереница вещей «не могущих спать, когда гудит фен». Собственные грехи не мешают им спать, а фен – да. Букими закатывал глаза и делал вид, что они произносят тишину. Так с ними было приятнее иметь дело.
Овечка всегда выходил последним. Он выглядел как фарфоровая куколка с пришитыми к голове перьями и трещиной между носом и ртом. Букими его распорядок не волновал. У Букими было множество других поводов для волнения.
Сегодня был день «икс». День, когда они наконец реализуют коварные планы в своем новом очаровательном составе. Новый состав включал Овечку и его смешного дружка Рофутонина, всех старых членов, кроме Якко (потому что он умер), бесцветную красотку и Окадзаки-сана – единственного человека в их славной компании.
Они назвали себя «Числом смерти». Ну, потому что, когда они только собрались, их было четверо. Поняли, да? Сейчас же… Все согласились, что это звучит круто, так что не важно, что их теперь семеро. Кроме Окадзаки-сана, потому что его мнения никто не спрашивал.
– Что на завтрак? – спросил Букими, когда жилетка стала не такой мокрой. Было бы неудобно, если бы вода оставила разводы на его начищенных ботинках.
– Тебя надо спросить, ты главный, – ответила Ренаи. Она что-то жевала. Она всегда что-то жевала.
– Я же сказал, что ты ответственная по кухне. Почему ты скидываешь на других свои обязанности?
Ренаи пожала плечами:
– Потому что они позволяют.
– Такой милашке сложно не позволить, – сказала высокая женщина в узорчатом пиджаке. Это была Команучи-сан; она вся была черно-белая, будто принтер забыли заправить цветом и напечатали как есть. Ткань пиджака переливалась, как у тех из них, которые стоят много-много денег, и под ним переливались жилетка, рубашка и даже запонки.
Букими с сомнением посмотрел на «милашку». Ренаи была его сестрой, но он не собирался делать ей скидку только поэтому. Она была худой и сгорбленной. Волосы никогда не лежали ровно; они были белыми, обесцвеченными, соломенными. По ней сложно было сказать – не то она женщина, не то мужчина, не то неведома зверушка. Только одно в ней было действительно привлекательным – его собственное лицо на ее голове.
– Тогда ты и готовь. Я что, все должен контролировать? – Букими возмущенно фыркнул, но тут же забыл об этом, стоило Овечке появиться в поле зрения.
Овечка был настолько скучным, что Якко хватил бы удар. Букими нравилось об этом думать. Он, конечно, совсем не скучал по этому дурачку, просто ни капельки, но его образ невесомо витал где-то на базе «Числа смерти».
Кажется, это называется онрё[2].
Кстати, о базе «Числа смерти»!
Перемещаться здесь было сложно: от стены до стены лежал узкий проход, где не помещалось больше двоих болтающихся без дела, и весь он был заставлен всяким хламом. Здание было длинным и одноэтажным; когда-то это было котельной или чем-то, что забито счетчиками по самый потолок. Букими в этом не разбирался. Зато он разбирался в том, как наворовать футонов и раскидать их в подстенках.
Овечка и Рофутонин ютились на сбитых вместе шкафах со всякой рухлядью. Ренаи обитала там, где падала после просмотра вечернего шоу для малышей. У остальных были строго определенные места, особенно у Окадзаки-сана. Букими выделил ему место в огромном металлическом чане (философы ведь любят бочки, правда? Монах – это все равно что философ!).
Когда время подошло к десяти утра, Букими вышел в центр длинного коридора и похлопал. Все встрепенулись – хотел бы сказать он, но реакции почти не последовало.
– Друзья мои! Как вы, наверное, помните, сегодня нас ждет по-настоящему знаменательный день! Мы отправимся в Таму – район к западу от центра.
– Что нам делать в Таме? Там нет даже рынков, – недовольно сказала Ренаи. Потолок рухнул бы, если бы она не поддерживала его столпами своих придирок.
– Тебе бы только спускать казенные деньги на заколки! Поговори с Окадзаки-саном, пусть научит тебя беречь свою душу от демонов алчности.
Ренаи пожала плечами. Букими поправил лацканы рубашки и вытянул две пряди по обе стороны от щек.
– Итак, мы отправимся в Таму. Действительно, никаких рынков нам встретить не удастся. Зато там располагается второй по значимости транспортный узел. Это множество людей, спешащих на бизнес-ланчи или за фигурками Дораэмона.
– Сколько предметов мы сможем освободить? – Когда Овечка заговорил, Букими расплылся в улыбке. Овечка был очень-очень милым, как старые жутковатые куклы с охрипшими динамиками в груди.
– По предварительным подсчетам, около десятка штук. Может, больше. Сложно сказать точно. Современное общество потребления не позволяет людям привязываться к вещам. – Он картинно развел руками; улыбка из торжественной стала неловкой. Рофутонин смотрел хмуро, но Букими даже не глядел в его сторону.
– Тогда вперед.
Овечка спрыгнул со своей жердочки и на ходу застегнул плащ. Букими пропустил его и склонил голову, когда его шаги застелились эхом по голубой плитке. Рофутонин поплелся следом; он был весь из себя пыльный и бледный, обтекаемый, и рот его прикрывал огромный толстый мотылек. В кружочках нектара на крыльях мерещились глаза.
Ренаи потянула Команучи за рукав.
Овечка остановился у порога и поднял взгляд на небо. Все замерли в немом ожидании. Иногда его настигало какое-то озарение: невидимый ангелок спускался с небес, чтобы сказать ему какую-нибудь гадость, которую он повторял вслух. Так Букими себе это представлял.
Вот и теперь.
– Я не пойду.
– А? – Букими вернулся к нему и склонился, уложив обе ладони на его плечо. – Почему? Не хочешь встречаться со старыми друзьями? Смотреть в их печальные умоляющие рожицы: ах, Овечка, милый, вернись домой?..
Овечка смерил его тяжелым взглядом.
– Я не говорю «не пойду, потому что…», я говорю просто – «не пойду».
– Это я заметил. Но кто же…
Букими оборвал слова на середине, морща недовольное лицо, а после фыркнул и отступил на шаг.
– Остальных не касается! Идем все вместе! Овечка пока отдохнет дома. Потратит на это свой деньрожденческий отгул. Ну, чего встали, идите!
Они прошли дальше от тонкой металлической пластины, которую звали дверью. Все, кроме Рофутонина – он остановился у ступенек. Овечка, взглянув ему в лицо, закрыл дверь. Тяжело вздохнув, Рофутонин сбежал по ступеням.
Следом за ним протиснулся Муко, о котором так никто и не вспомнил.
Букими шел впереди: кончик его трости то и дело пинал асфальт. Они двигались по улице вдоль проезжей части; шли пешком, поскольку Сэнко не приехала. Она нечасто приезжала. Она вообще на их стороне или как?! Возможно, проблема была в том, что Букими не платил по счетчику, а может, все потому, что Сэнко не хотела ждать, пока Ренаи снимет бигуди. В любом случае они медленно продвигались по улочке, параллельной центральной, – пешком. Их дорога лежала в тени Ичису и его ближайших собратьев. Люди теперь обходили то место стороной.
Обходили через Таму.
В этом районе была автомагистраль; она ползла змеей над шестью полосами рельс. Город N был маленьким и все же развозил людей в семи направлениях к югу, востоку и северо-западу. Одна из серебристых полосок вела в Хокуто.
– А что мы будем делать? Поджигать? Поджигать, да? Мне нравится, когда все горит. – Ренаи была капризным ребенком, а еще ребенком, лишенным изящной фантазии. Никак не отставала от него со своими спичками. Букими терпеливо погладил ее по волосам.
– Мы обязательно подожжем. И затопим. Мы же злодеи.
Она расплылась в улыбке. Незачем ей было знать, что они, вообще-то, делают доброе дело.
Для особых предметов.
Они – освободители.
Люди сновали туда-сюда, следуя за нарисованными стрелками; их сопровождали шуршание шин и волны света на сияющих крышах. Народу было не так много, как Букими рассчитывал. Он сверился с часами; стрелки лениво доползали до половины двенадцатого.
– Мы опоздали? – спросила Команучи; она обогнула Букими, с ладонями, полными монет.
– Напротив. Думаю, нужно немного подождать. В полдень они должны разбежаться, как таракашки, по местным кафе. Тогда будем действовать. А пока…
Он оглядел группу. Муко и Рофутонин, обвернутые целыми ри[3] тканей, стояли в метре друг от друга и поэтично молчали. Размышляли, должно быть, о высоком. Команучи, сложив руки на груди на манер девах из сукебан[4], стояла у автомата с напитками, из которого Ренаи пыталась выбить сливочную шипучку. Она опускала по одной монетке, а затем сверялась с экранчиком, будто умела считать. Ну хоть торговца заколками не нашла, на том спасибо!
Рофутонин прислонился к перилам; его пышные одежды укрыли их почти полностью. Муко стоял слишком далеко, чтобы заговорить с ним, но слишком близко, чтобы игнорировать. Струны, пронизывающие его кожу, вздулись и собрались, отчего лицо смотрелось как плохо разглаженная силиконовая маска.
Они синхронно вздохнули. Муко повернул голову: их взгляды встретились, и они заулыбались. Слова порой были излишни. Оба чувствовали себя сырыми горошинами в чужой плошке риса. Облака нависали низко и были белоснежными. Приятная пауза перед попаданием в городскую духовку.
И мясорубку.
Рофутонин все же заговорил.
– Как думаешь… – начал он, глядя на собственные пальцы. Они немного кривили в разные стороны, а ногти, истончаясь, становились похожи на крылышки насекомых – очень ломкими. – …Есть шанс, что нас отпустят пораньше?
Когда он шевелил губами, мотылек шире расставлял лапки.
– Как в школе, что ли? – Муко огляделся. Слова точно адресовались ему?
– Наверное. Я не учился в школе.
– Я тоже.
Они помолчали.
– Как думаешь… – снова начал Рофутонин, но Муко его перебил:
– Они точно убьют тут кучу народу. Да и мы, возможно, тоже. Такая у нас работа.
– Странная она, эта работа. Иногда я думаю кое о чем, но никак не могу прийти к какому-то одному выводу. Вроде того, что «а по какой причине считается, будто люди хуже, чем…».
Ему вдруг стало не по себе. Он повернул лицо против света и столкнулся с тяжелым взглядом Букими. Внутри все похолодело. С тех пор как они с Овечкой оставили бар, все как-то… ожесточилось. Рофутонин чувствовал себя запертым в металлической коробке, из которой его наотрез отказывались выпускать.
Он коротко склонил голову, и Букими кивнул в ответ. Облака начали расходиться.
Джа подпер дверь деревянной щепой и вытащил кресло на колесах наружу. Сэншу выглядел лучше – теперь, когда искажение закрылось. Он улыбался; в отличие от кутающегося в плащ Якко, к нему солнце было благосклонно. Камо и Сотня увязались следом, хотя, по мнению Джа, хрупким человечкам нечего было делать в зоне потенциальной опасности.
Якко был согласен с ним: нечего им шастать там, где честные предметы устраивают поджоги!
– Есть небольшой шанс, что это взрыв газа, да? – спросил Камо, но никто ему не ответил. Этот вопрос высветил перед всеми новое положение дел: положение, в котором они были подозрительными и не верили ни в случайности, ни в совпадения.
– То не выходи, Ко-кун, на улицу, то пойдем, Ко-кун, на улицу, – заворчал Якко, и Сотня, шедшая на шаг позади, закатила глаза.
– Есть небольшая разница в том, чтобы… – начал Камо.
– Да-да, непослушные собаки гуляют на поводке. Знаю, слышал. А ты, кстати, тоже добропорядочностью не отличаешься, я прав? Вон у тебя лицо какое – с претензией на преступность!
– Если он не замолчит, я заставлю его, – как бы между делом сказала Сотня.
Джа пожал плечами:
– Я-то не против.
– Друзья мои, давайте сохранять доброжелательный настрой. – Сэншу улыбнулся, и у Якко пропало всякое желание к словесной перепалке. Ходит тут… ездит то есть. Радостный, как будто выиграл миллион в бишамонтеновскую лотерею! Было бы чему радоваться!
Они следовали по пути дыма: он окутал улицы на несколько кварталов за добрую пару минут! Сэншу крутил в руках сложенную вчетверо карту путешественника-автомобилиста. Кажется, дым шел из Канедзавы или Тамы – откуда-то с подветренного запада. Долетевшая до земли жара была совсем легкой, невесомой, и она терлась об уши, делая кожу красной.
Якко глядел одним глазом. Теперь, когда грим истончился, заметнее стал бледный шрам под левым глазом; он цеплял также часть век и заканчивался на щеке острым мысом.
– Скажи, Якко-чан. – Сэншу запрокинул голову. Якко не смотрел на него. Этот теплый дружеский тон так раздражал! – Если бы это был Букими, где бы он…
– Не знаю. На стадионе, может. Или в торговом центре. Он мыслит как вышибала, который хочет за раз выбить пять мишеней.
– Недалеко от Канедзавы есть торговый центр, он совмещен с молодежным театром, – сказала Сотня.
– А в Таме пересекаются линии железной дороги, там тоже много людей.
– Который, говоришь, час? – Якко сморщился. Десять минут первого. Кажется, теперь он точно знал, куда идти.
Рядом с Камо притормозил красный крайслер. Никто уже не задавал вопросов. К железнодорожной станции Тама они прибыли через семь минут.
Ветер здесь переменился. Прозрачный воздух, задуваемый из вентиляционных шахт, обнимал грузный черный дым. Асфальт переливался, блестя, как начищенное блюдо. На этом блюде подавался десерт: Букими в новенькой шляпе-котелке собственной персоной.
У Якко перехватило дыхание. Клыки очертились немым рыком. Волосы встали торчком; собрались пружины у воспаленной головы. Сэншу закашлялся.
Автострада, поднимаясь над железнодорожными путями, росла из шоссе и уходила вдаль, к самому небу. Левая половина оказалась изрыта, изувечена. Рытвины обнажали линии металлических арматур; кое-где между ними виднелась рыжая земля под шпалами. Пропускная будка на въезде пустовала: ее почти полностью съело пламя. Краска, оплавившись, стекала на искореженный бетон.
– Джа, пожарный гидрант. – Сэншу склонился и вытащил из-под сидушки тяжелый металлический ключ.
Джа тотчас же взялся за ручки кресла-каталки, чтобы подвести Сэншу. Сотня изогнула брови:
– У тебя с собой набор инструментов?
– Приходится, знаешь ли. – Он издал свой коронный смешок «детка, я мастер на все руки».
– Тогда дай мне какие-нибудь кусачки, если ты захватил с собой. – Камо протянул ладони. То, что ему вручили, больше напоминало садовый секатор. Ну хоть что-то.
Лицо Букими озарилось инфернальным светом. Дрогнули брови. Он захохотал, картинно приложив руки к груди. Чудовищно переигрывая. Якко сказал бы так: на Бродвее ему делать нечего.
– Живой, значит? – Он хмыкнул и выставил перед собой трость. – Или ты все же видение? Может, где-то здесь предмет, запудривающий мозги?
– Твои мозги и запудривать не надо – ни черта не соображают, – буркнул Якко.
Зачем эти идиоты притащили его сюда? Ни он, ни Сэншу не могли похвастаться огромной боевой мощью – его жалкое тщедушное и очень голодное тело едва ли выдавало пару искр. Они правда думают, что справятся с ребятами, превратившими дорогу в щебень?
Язвы, виднеющиеся тут и там на изгибающемся мосту, имели зубчатые края. Несколько покореженных автомобилей, разорванных, лежали ничком тут и там. Перевёрнутый грузовик свисал кабиной над путями. Изломанный кузов-цистерна потерял почти всю стенку; запорную арматуру выдрали с корнем. Из кузова тянулась широкая линия груза – черной жижи. Все это значило только одно: сумасшедшая сестренка Букими тоже была здесь, и, о, этот гад разрешил ей поиграть. Как чудно! Настоящая счастливая семейка (двух повернутых на власти и насилии моральных образин).
Якко взглянул на Сэншу. Дернув ключ со всей возможной силой, он сумел сорвать защитную пломбу гидранта. Не такой уж беззащитный, выходит?
Только Якко аутсайдер. Теперь это должно стать привычной ролью, да?
Он попытался пощелкать пальцами. Потереть ладони. Подышать на кончики. Три жалкие искры, спрыгнув с ногтевой пластины, упали и растворились в воздухе. Зря надеялся, верно?
Если бы огонь не оставил его, он сбежал бы еще утром.
Букими растянул губы в абсолютно пустой, ничего не выражающей улыбке.
– Ой. Что это такое приключилось? У малыша Якко временные трудности в адаптации к жизни в роли зомби?
– Иди ты к черту, Букими!
Лицо Букими потемнело. Якко хорошо знал этот жест: он сдвигает подбородок чуть ближе к шее, и радужная оболочка отрывается от нижнего века. Он смотрит так, как мурена смотрит на рыбу-льва перед решающим броском. Все тело Якко напряглось: под кожей, обтягивающей кости, поднялось немного мышц. Невольно мысок ботинка прочертил по земле в противоположную сторону.
Букими рванул с места со скоростью, не приличествующей джентльмену. Якко ушел вбок быстрым рывком, но мышцы грудной клетки к такому маневру не подготовились. Застонав, он рухнул на колени и повалился вперед. Пальцы впились в изодранный бетон. Спазм перекрыл горло. Вдох дался ценой целой сотни калорий. Якко сжал зубы. Ну нет, он не позволит боли себя остановить! Он уже позволил утром, и к чему это привело?
Его ушей достиг голос Сэншу, но он ничего не сумел разобрать. Даже и не пытался, если быть честным. Якко был так увлечен мыслями о несправедливо обиженном себе, что не заметил и другой звук.
Шаги.
Букими сжал пальцы на его волосах и склонился, заглядывая в лицо. Якко схватил его за грудки и постарался дернуть посильнее, но Букими хорошенько встряхнул соперника и упер трость в живот. Ауч.
– Когда на тебе нет грима, выглядишь очень глупо. Но это нормально для глупого человека.
Он убрал трость. Отложил ее вежливо в сторону. Якко вцепился в воротник, пытаясь удержать ровное положение. Букими был немного крупнее, но почему настолько – настолько – сильнее?!
– Но это ничего. Переживать тут лишнее. Я помогу спрятать твое дурацкое лицо за новой маской.
Он опустил Якко на землю, но по-прежнему удерживал волосы. Рука в перчатке потянулась вниз, к ногам. Якко услышал стук собственного сердца. Он не понимал, что происходит, – он будто стал глухим и совсем-совсем тупым, а мир превратился в подушку, отгораживающую его от чего-то очень страшного.
Чего-то до нездорового трепета неизвестного.
Он почуял жуткую химическую вонь, и следом рука Букими легла на его лицо, размазывая мазут. Якко забился из стороны в сторону. Ладонь цепко впивалась, до боли сжимая нос и скулы. Глаза защипало. На смену свободному вдоху пришла паника. Якко развернулся и рухнул на асфальт: несколько прядей остались в руке Букими. Он равнодушно наблюдал, как Якко, содрогаясь, выпускал наружу желчь и воду. Желудок сжимался, красные брызги хлынули из глаз – и это держало его в сознании. Боль перестала быть его врагом. Боль теперь работала на него.
– Чего ты ждешь, милая? – крикнул Букими куда-то в сторону.
Якко с трудом смог разделить слипшиеся ресницы. Ренаи сидела, согнувшись, как обезьяна, перед кабиной мелкого грузовика и жрала чье-то горло. Нижнюю челюсть ее завтрака перекосило и отвернуло. Все, что ниже шеи, окрасилось кровью. Человек неловко булькнул, прежде чем его глаза закатились. Ренаи вытерла руки о штаны.
Вот об этом Якко никого и не предупредил. Прозрачные пузыри, которые она выдувала из детской тубы с Хэллоу Китти. (Команучи потрепала ее по затылку, сказала: «Нужно купить тебе пистолет».) Джа напряженно остановился у кресла Сэншу. Вода из пожарного гидранта, заливая землю, прибила пламя. Огонь постепенно стихал, дым посветлел и, поднимаясь к низким облакам, смешивался с ними, перекрывая чистейший голубой. Никто не выпрыгнул из ниоткуда, чтобы их остановить.
Якко разомкнул рот. Смазал ладонью густые капли мазута. Букими склонился к его уху:
– И не забывай про второе лицо. Смотреть на твое собственное нет никаких сил.
Он пнул Якко и, неизменно картинно подняв трость, двинулся дальше. Якко коротко застонал и перевернулся на спину. Льющийся с неба солнечный свет обрушился на него, стоило дурацкому облаку поползти вперед под гнетом ветра. Затылок обожгло холодом; вода обогнула его тело, пропитывая одежду.
Больно.
Больно.
Якко весь состоял из ноющей тупой боли, она заполнила его тело целиком, пробралась и укусила каждую клетку. Якко устал бежать. Сопротивляться. Бороться. Все, достаточно. Хватит унижений, издевательств и этих идиотских презрительных взглядов. Он ничего больше не будет делать. Он будет лежать, растворяясь в театральных страданиях, как шипучая таблетка от головы.
Воздух с шумом вырывался из ноздрей. Якко поднял влажную ладонь и попытался смыть мазут. Тот размазался, въедаясь черными линиями в морщинки.
Когда Якко смог по-настоящему открыть глаза, то увидел парад пузырей: они плыли над ним, размывая мир подвижными мыльными стенками. Ему было известно, что внутри: приходилось видеть, как жидкость, вытекая, жрала мясо, и эмаль, и вообще все, до чего дотрагивалась. Он с трудом откашлялся и перевернулся на бок.
– Бегите, – прохрипел Якко, – это кислота.
Он не знал точно, слышал ли его Сэншу. Хоть кто-нибудь. Ресницы снова слиплись. Веки припухли. О, Сэншу с Джа оказались ближе, чем он думал. На подмогу ему, что ли, направились? Якко поднял ладони, стремясь их остановить. Не хватало еще, чтобы мамулечка его пожалела. К черту. Плюнули и растерли.
Якко вдруг обожгло пониманием: не люди. Не люди были целью этого представления. Они не искали новые предметы – они собирались забрать уже живущие.
– Ловушка! – крикнул он изо всех сил.
На мгновение мир поплыл, заволоченный мыльной пеной, и Якко сморгнул смазанное лицо Сотни. Чьи-то руки попытались оторвать его от земли, и он ударил наобум прежде, чем успел что-то сообразить.
– Ай! – сообщил ему женский голос, и после руки толкнули его назад в воду.
Бесполезно.
Он просто не создан для всяких этих отношений. Не разбирается в людях. Ничего не может просчитать. Жидкость начала жечь щеки. Будь проклят этот чертов Букими. Будь они все прокляты.
Будь проклят он сам.
Якко подтянул под себя ноги и смог сесть. Он видел – краем глаза, – как Джа толкает коляску. Видел Сотню, заглядывающую в автомобили. О нет, они не стремились на подмогу. Они бросят его. По крайней мере, теперь. Абсолютно точно. Весь мир против него.
И ладно.
Не привыкать.
Якко поднялся на дрожащих ногах. Боль, которая мучила его, отступила на второй план. Он горел праведным гневом – и это чувство было сродни тому, что мог бы испытать дракон перед тем, как выдохнуть огненный столп.
Он видел яркий алый росчерк: нож блеснул в руке Ренаи, когда она нашла несчастного, прячущегося под колесами. Его сердце быстро перестало биться; она успела отойти не больше чем на пару метров, прежде чем появился он.
«Он» был красным и очень-очень большим. Близким к гигантскому, пожалуй. Его руки и ноги, совсем детские, почти младенческие, оказались больше самого Якко. Он был весь мягкий, и стяжки покрывали красную зефирную кожу. Якко неловко попятился, теряя захлестнувшую его боевую ноту. Ренаи присвистнула.
На лбу у рожденного предмета красовалась пара мелких рожек; все, что ниже груди, было заковано в объемную, жесткую, как мочалка, ткань. Якко оценил изображенный на ней желтый узор. Они с Ренаи переглянулись и многозначительно покивали.
От тела ребенка-цукумогами шел пар; не сразу, но Якко заметил, что тот будто… распухает? Он увеличивался вширь с каждым мгновением все больше. О нет. Только этого им не хватало.
– В укрытие! – Он сорвал голос. Что-то было в этом звуке – что-то такое, с чем никто не стал спорить.
И люди и предметы бросились врассыпную, кто куда. Джа затолкал кресло за каменный парапет и присел за углом, закрывая голову Сэншу. Букими побежал вдоль дороги; за ним по пятам поскакала, как саранча, Ренаи. Бесцветная мадам, озираясь, забралась в кабину грузовика. Сотня стояла, не зная, куда деваться.
– Идиотка, спрячься куда-нибудь!
– Ты видел Камо-чана? – Она выглядела так, будто проглотила смертельный яд и обнаружила, что оставила противоядие в другой сумочке.
– Брось геройствовать и иди куда-нибудь… – Якко двинулся к ней и, схватив за плечи, буквально затолкал за искореженный остов автомобиля.
Договорить он не успел.
Раскаленным приливом волна пара обрушилась на мост. Автомобили сорвало с места; один из них, перевернувшись в воздухе, с гулом рухнул на пути. Замигали фонари. Якко склонился в три погибели рядом с кричащей Сотней: ее лицо и руки были красными от жара. Вода под ногами вскипела. Якко рефлекторно взмахнул рукой, и волны, закрутившись вокруг них, схлынули, проливаясь с моста.
Пузыри прорвались.
Жидкость в них упала кляксами, проделывая в эстакаде новые дыры. Еще целые автомобили сморщились. Под ногами задрожала земля. Джа и Сэншу исчезли в туманной дымке. Сотня, шипя от боли, оттолкнула Якко и двинулась к эпицентру. Запоздало Якко заметил где-то там, возле плавящего воздух искажения, школьный свитер.
– Останься здесь! – заорал он ей в спину. Вся эта нерациональность ужасно злила. То, как эти людишки держались друг за друга, было чудовищно нелепо. – Или уходи! Не суйся в искажение, тупица!
– Отстань от меня! – Сотня попыталась сорваться с места, но новая волна пара, обдавая их и плавящийся остов машины, заставила ее свернуться клубком на бетонной крошке. С губ сорвался вой.
Она не выживет здесь.
– Чтоб тебя! Джа! Джа, вынеси ее! Черт!
Он бросился к Сотне – она была типичной маленькой японкой, и только поэтому ему удалось протащить ее по земле несколько метров. Джа появился из паровой завесы, окруженный ореолом старых английских призрачных историй. Якко сунул Сотню в руки Джа и обернулся. К школьному свитеру, ничком лежащему на земле, приближалась черная фигура.
На мгновение стучащий в ушах инстинкт самосохранения перебил новый голос. Он сказал: «А что, ведь мы с тобой умеем справляться с жаром». Якко не мог бы так поступить, верно? Не мог бы броситься в жерло вулкана, чтобы защитить чужого мальчишку. Да еще и с преступной рожей. Это так сильно воняет клишированным мультяшным героизмом. Совсем не его тема.
Он не заметил, как ноги двинулись навстречу искажению. Трое образовали треугольник: тело Камо-чана, он и черное пятно, стремительно двигающееся к эпицентру. Кожа Якко натянулась; он выпрямился, чтобы немного ослабить давление. Мокрая одежда шипела и прилегала к раскаленному телу. Ожогов не появилось. Хоть что-то он сохранил. Свое родство с огнем.
Новый виток пульсации заставил эстакаду ощутимо просесть; она все же держалась, однако покосилась и осыпалась вниз крошкой. Они будто шли по огромному печенью, постепенно утопающему в молоке.
Он успевал. На долю секунды, но обгонял эту странную сущность, кем или чем бы она ни была. Пальцы ощутили мягкость шерстяной вязки. Перед Якко возникла Команучи; она плыла, точно бумага, но не краснела даже от такой температуры.
Якко растянул фирменную улыбочку победителя.
– Вали к черту, этот пацан мой. – Его слова булькали и расплывались.
Кажется, эта женщина усмехнулась. А потом дернула из-за пояса засвеченную пленку, будто доставала меч из ножен. Мир ослепительно вспыхнул, и Якко потонул в темноте.
Стало холодно. Он открыл глаза в глухой каморке с исписанными стенами и узким проходом на неосвещенную лестницу. Тут и там валялся уборочный инструментарий. Рядом с ним лежал мальчишка: его лицо, шея и руки покраснели и распухли. Так он даже больше походил на свою тетушку. Якко потряс его за плечо:
– Вставай. Я знаю, что ты живой.
В четырех мучительных секундах, пока он ждал ответа от раскинувшегося тела, за спиной подозрительно шипел пар. Однако никакого пара Якко не видел. Сырая прохлада цементных закоулков тоже не отступала. Над головой горел неоновый розовый знак. Наконец Камо с трудом разлепил веки. Он сел, подтянув под себя ноги. Осмотрелся, потирая глаза.
– Где это мы?
– Вообще без понятия, дружочек. С вероятностью в девяносто три процента уверен, что не на мосту.
Камо глядел на него так, будто у него выросли рога. Якко бегло ощупал лоб. Рогов не было. Камо покачал головой:
– Ты переместил нас?
– Не я. Та собачонка Букими. Не знаю зачем, не спрашивай меня. Я тут в тех же условиях, что и ты.
Лицо Камо стало еще более озабоченным.
– Вау. Ты действительно довольно грубый.
Якко закатил глаза:
– Собираешься прочитать мне третью нотацию за день? Надо поставить на себе счетчик.
Камо вздохнул. Он с трудом поднялся: ноги дрожали, прижатые к бокам локти не хотели упускать и толику тепла. На руках осталась размытая грязь; он стер ее рукавами. Якко изогнул бровь. Камо фыркнул.
– Что, хочешь опередить меня в чтении нотаций?
– Ну и молодежь пошла! – воскликнул Якко, состроив оскорбленное лицо; едва Камо повернулся, чтобы поднять упавший секатор, как он усмехнулся. Пусть лучше детки растут агрессивными засранцами с готовностью отплатить обидчику той же монетой, чем послушными медленными самоубийцами в поисках вечного одобрения.
Камо направился к лестнице. Якко возник перед ним в два танцевальных па и перегородил дорогу.
– Эй-эй, куда это ты?
– Искать выход, – невозмутимо ответил Камо.
– Разве нам не стоит сначала разработать план действий?
– А я-то думал, ты предпочитаешь импровизацию.
– Да что ты… – Якко задохнулся. Нет, вы только посмотрите на этого ехидного щенка! А при тетке строил из себя до фига духовного. Вот тебе и современные школьники. Камо смотрел на Якко с вызовом – и это было самое приятное отношение, которое он получил за весь этот бесконечно длинный день.
Отдаленной вспышкой на задворках сознания мелькнула мысль о спасении мальчишки от ядерного гиганта, но ее тут же проглотил тот, другой, внутренний Якко. Туда и дорога. Успевшие прозвучать «зря я, что ли, его…» растворились в темноте черепной коробки. Якко картинно поклонился и уступил дорогу.
– Вали куда хочешь, сопляк.
Камо сморщился и оттеснил его плечом.
Лестница была узкой и чумазой. Ступени поднимались высоко; та часть, что не стопталась сотней-другой подошв, покрылась липким слоем. Якко подумал о декорациях к фильмам ужасов – такое же гипертрофированное картинное нечто для пары секунд экранного времени. Потом он подумал о снах, где у лестниц порой отсутствовали пролеты. Его передернуло. Он бросился следом за Камо.
У лестницы пролеты были на месте. Спасибо, боженьки! Якко приложил пальцы к груди и показательно перевел дух. На Камо это не произвело никакого впечатления. Как бесчувственно!
Они поднялись на третий этаж; здесь их встретил дверной проем без единого признака двери. Камо остановился и, опустив взгляд, потоптался на месте. Якко посмотрел на него:
– Что, малец, трусишь?
– Хватит вести себя так, будто ты старше меня на десяток лет и я учусь у тебя закидывать удочку!
– Слушай, а неплохой сюжет! Можно было бы придумать пьесу.
– Вернись, пожалуйста, к реальности. – Камо пощелкал пальцами перед лицом Якко. Тот часто заморгал и встрепенулся.
– О. Проход, значит, да? – Якко замялся. Стыдно признаться, но на его коже – почти ровной, кстати, – появились первые признаки грядущих мурашек. Малец может храбриться хоть целую вечность, но вот ему – ему было жутковато! Они ведь в каком-то страшенном заброшенном здании без единого…
Окна.
Якко огляделся. До самого потолка лестницу обступали сплошные стены. В каморке, где они очнулись, была пара вышедших из строя телевизоров, стул и допотопный кипятильник вместо чайника. Даже, кажется, шкаф. Но не было настоящих, прозрачных окон.
– Стой здесь. Я проверю кое-что.
Камо отчего-то вдруг стал покладистее.
– Ладно, но ты… может, тогда возьмешь секатор?
Якко усмехнулся:
– Я особый предмет, парень, у меня есть классные способности, как в манге. А у тебя пусть будет секатор. Лады?
– Лады, – согласился Камо без особого энтузиазма.
Якко оставил мальчишку у погнутых перил с резиновой окантовкой. После скудного света замазанной красно-оранжевым лампы коридор показался непроходимо темным. Якко втянул носом. Сырость. Краска. Табачный дым и хлорка. Мысок ботинка прочертил линию по сбитому кофру. Следом за мягким пологом возникла монолитная твердость: дальше пол оказался голым.
Когда глаза привыкли к темноте, Якко различил криво наклеенную бумагу. В углах под стенами собрались размокшие окурки. Чуть дальше обнаружилась дверь.
Она засмеялась. О нет, засмеялся кто-то за ней. Якко отстранился от облупившейся краски, с усилием сохраняя самообладание. Он заставил себя подумать: «Это я охотник». Это немного утешало. Тогда он тоже захохотал в голос.
Камо неуютно поежился. Стоя на узком бетонном перекрытии, он чувствовал себя как на ладони – открытым всему миру. И пулям. Подняв секатор к груди, он решительно шагнул следом.
– Может быть, леди желает явить свой лик для игр? – Якко крикнул куда-то в потолок.
Камо тут же подошел к нему и возмущенно шикнул.
– Это ты хотел проверить?
– Что? – Якко заморгал. Этот мальчишка опять вмешался в творческий процесс. – О чем ты?
– Ты сказал, что пойдешь сюда, чтобы что-то проверить.
Якко тупо уставился на него. Ну, наверное, на него. Темно же.
– Слушай, я… А! Actum ut supra![5] – Он едва не запрыгал на месте от восторга. А затем – подтянул колено к груди и ударил в дверь.
Она распахнулась. Женский голос, смеявшийся над ним, будто утянуло пылесосом куда-то в центр комнаты. Якко хлопнул в ладоши: с них сорвался сноп искр, выдергивая очертания мебели из тьмы: полки, неумело изображающей каминную, смятой постели, тумбы с разбитой керосинкой и множества коробков. Ого, успех!
Камо подошел ближе: теперь Якко ощущал, как он прижался к его спине. Это заставило его расправить плечи.
– Заметил?
Шепот Камо звучал отстраненно.
– Что заметил?
– Здесь нет окон. Значит, это…
Камо вдруг дернулся назад; невидимая сила отцепила его пальцы от плеч Якко. Гул девичьего голоса прервался коротким криком мальчишки и лязгом металла о пол, и затем с грохотом захлопнулась дверь. Кровь Якко вскипела. Глаза заволокло звездочками, будто кто-то неторопливо вырисовывал их кистью. Дыхание сбило ритм сердца.
Это искажение. Всего лишь искажение. Они внутри какой-то вонючей банки с червями, которую придумала Букимина подружка. Это абсолютно точно. Якко втянул воздух сквозь зубы: ледяной, обжег гортань.
Якко бросился к двери. Та с легкостью распахнулась. Краска осыпалась вместе с древесной трухой. Он осмотрелся. Это был тот же прокуренный коридор: тусклый свет с лестницы подсвечивал собравшийся гармошкой ковер. Якко фыркнул и вернулся на два шага назад. В руку легли рукояти секатора.
Он захлопнул дверь. С потолка слетели хлопья штукатурки.
– Кис-кис-кис. – Он заулыбался.
Щелчок пальцев выбил новые искры. Точно прокрутка кресала в выдохшейся зажигалке. Под потолком тянулся ворох проводов. Трубы, обнимая друг друга, ныряли в стены. На желтой краске выступали капли; обои под ними деформировались и пузырили.
Эхо принесло ему новую волну смеха. Он ответил, точнехонько ткнув острием в стену. Лопасти зажевали обои вместе с картонной стеной. Кусок декораций выпал, и Якко с гоготом пнул его.
– Вылезай сейчас! Потому что, когда я найду тебя сам, настроение у меня будет не таким миролюбивым.
Из глубины коридора послышался голос Камо: он больше напоминал детский, вроде тех, что мамочки записывали на пластиковые кассеты. Якко затанцевал под него, как под мелодию. Они могли запугать Эйхо, который дрожал, как липовый листочек, от любого неверного шороха. Могли запугать Сэншу, который цеплялся за свои привязанности, как за спасательный круг. Но не его. Не Якко.
Он был свободен от страха.
Он решительно двинулся дальше. Одна из дверей распахнулась, резко выезжая на его пути. Якко, увернувшись от удара, врезал по ней ногой. Сорвавшись с трухлявых петель, она закорчилась на полу и вскоре растаяла. Якко фыркнул и вынес раздвижную створку в конце коридора с плеча.
Здесь было почти светло: зеленые и розовые фонари, ютясь по углам, сплетались и нависали над головой. Множество покрытых пылью телевизоров, сваленных неровной кучей, пускали белый шум, что струился вокруг его ушей. Точно змеи, провода ползли по своим делам и путались в ногах.
– Верни пацана, ты меня слышала?
Никто не ответил.
Размахнувшись с видом бывалого гольфиста, Якко врезал секатором по одному из телевизоров. Выплюнув дым и искры, тот погас. Якко подождал с полминуты и продолжил крушить.
Она не появилась, даже когда в комнате остался всего один горящий экран. Якко изобразил, что прикурил невидимую сигарету. Пантомима всегда была его сильной стороной. Жаль, что окружали его сплошь люди без вкуса.
– Считаю до трех, – сказал он.
Экран вспыхнул ярче. Якко медленно повернулся к нему. Сквозь помехи на него смотрело лицо. По щекам текли слезы; оно морщилось от боли, когда соленая вода касалась воспаленной кожи. Это был Камо.
Якко тяжело вздохнул. Вот черт.
Он отшвырнул несуществующий окурок и вновь бросился на поиски. Криво обтесанные провалы проемов были черными как смоль, и он влетал в них с нездоровой решимостью. Комнаты сменяли одна другую: грязно-оранжевые, синие, почти черные. Телевизоры собирались в стаи. Их экраны смеялись; крутились корейские фильмы про копов и воскресное ток-шоу под лозунгом «Разгадай десять загадок и получи главный приз!». В качестве главного приза Юми Тачибана пускала пулю себе в лоб.
Этого было мало. Сколько бы Якко ни терзал стены, потолки и проклятые телевизоры, он кружил в лабиринте обветшалых комнат, а она смеялась, смеялась и смеялась. Якко пнул стол, заваленный пеплом и бубновой мастью. Покосившись, тот врезался в поручень старого, продавленного дивана. На нем сидел манекен. Одет был идиотски, к слову. Для протокола.
В центре комнаты, там, дальше, высилась на разбросанных сваях белейшая ванна. В ней никого не было, лишь с края свисала толстая проволока. Якко посмотрел на манекен.
– Думаешь, я не знаю, что ты задумала? Сейчас он оживет, и…
На его шее сомкнулась петля. Он широко раскрыл глаза; их защипало от попавшей пыли. Руки уронили секатор: зашарили по вдавленной в кожу металлической спирали. Ноги с трудом держали. В мозгу птицей забилась паника. Чужое дыхание обожгло затылок. Якко дернулся вперед. Руки с усилием потянули его назад, и он не стал сопротивляться. Темя окрасилось болью; Якко услышал, как хрустят кости лица, в которое он с размаху влетел.
Петля ослабла. Якко изо всех сил рванулся вперед; ботинки заплелись, и он рухнул в ноги манекену. Прямо рядом с секатором. О, кажется, это он обронил! Мир немного кружился.
– Извини, что плохо о тебе подумал, парень, – прохрипел он. Ему показалось, будто манекен пожал плечами.
Грузная фигура нависла над ним. Он почти различал ее лицо: нос пересекал серый росчерк сажи, длинные светлые волосы спутались и свисали с одного плеча. Пиджак был дорогим. Ну и пижон… ка? Тяжелая рука рванула его вверх за ворот. Если у Якко и были какие-то принципы, то звучали они так: никогда не противься приложенной к тебе силе. Он влетел в Команучи острым плечом и ощутимо вдарил пяткой по дорогим туфлям.
Она взвыла. Он бросился прочь от нее, не разбирая дороги; его сопровождал тяжелый вязкий запах. Перепрыгивая стропила, он добрался до ванны. Команучи сделала пару шагов, но остановилась. Ого, кто-то здесь проигрывал в скорости!
Команучи вытерла рот тыльной стороной ладони.
– И что ты собираешься делать? Ты слабее меня. Ты устал. У тебя даже способностей-то нет, растерял весь порох.
Якко тяжело дышал. Уголки губ поползли к ушам.
– На одну искру для тебя у меня пороху хватит.
Вонь стала удушающей. Глаза его были острыми и цепкими, и они вырвали из повествования картинку: как плавится, стекая по стене, угол крыши и слезают обои. Искажение Команучи было всего лишь пленкой, состоявшей из нефтепродуктов и пластика. Там, снаружи, ревел настоящий жар, и, сколь крепким ни было бы ее искажение само по себе, пленка… Под напором пекла она сдавалась.
Якко вдруг засмеялся.
– Твое искажение что, из тех, за которыми нужен присмотр? – Он закричал от смеха. – Боже, ну ты и идиотка! Думаешь, этим близнецам можно доверить защищать что-то, кроме их бестолковых голов?
Смех выходил из него приступами. Он не мог остановиться. Контроль окончательно сдал. Команучи смотрела на него широко раскрытыми глазами.
– Дошло? Они бросили твою комнату страха. Теперь ты сгоришь здесь вместе с нами.
Отходящие обои заливали пол густым черным сиропом. Якко размазал по лицу остатки мазута. Команучи попятилась, озираясь. Ого, неужели дошло?! Якко картинно развел руками. Раз – и ребро ладони ударило по пухлому эмалированному боку. Обещанная искра вылетела и, следуя за пальцами Якко, нырнула в растекающуюся бездну.
Жидкость вспыхнула, за минуту покрывая пол огнем.
– Какого черта?! – воскликнула Команучи, отступая к двери. – Ты сумасшедший!
– Букими это передай. – Он показал ей язык и спрыгнул на сваю пониже.
Вороной дым потянулся по потолку: он полз к крошечной вентиляционной решетке. Якко схватил первое, что попалось под руку, – моток проволоки – и попытался подтянуть к себе секатор. Когда мальчишка вернется, то расстроится ведь, что игрушка потерялась.
Сунув секатор за пояс, Якко пробежал по столу, съехал по трубам и прыжком ввалился в соседнюю комнату.
Этому месту оставалось совсем недолго.
Якко прошел через батарею телевизоров. Экраны запотевали от дыхания растрескавшихся губ. Камо был измучен. Какая низость! На человека каждый дурак может напасть! Мозг завис на мгновение, будто наткнулся на какую-то ошибку. Якко мучительно ожидал. Мыслей не появилось. Вот и славненько!
В этой комнате, обклеенной афишами в несколько слоев, тянуло слабым запахом гари. Было тепло. Множество чернильных букв скользили с одного потертого листа на другой. Точно по лицу мстительного духа. Якко передернуло. Он усмехнулся. Это ведь он мстительный дух, вернувшийся с того света.
Под ногами скрипел старенький татами. Пахло затхлостью и отсыревшей бумагой. За рядами телевизоров – там, где царила тьма, – мерещилось движение. Якко плевать на это хотел. Искажение было лабиринтом – просто набором сцен из ужастиков, которые «Число смерти» глядели по ночам. Открывшиеся во тьме глаза с усилием моргнули. Рты заговорили. Якко развернулся в пустоту.
– Сидеть тихо. Я заберу мальчишку и каждому из вас начищу рыло, ясно вам? – Он помолчал пару мгновений. – Мой приятель-манекен тоже будет, так что не разбегайтесь.
Теперь он ясно видел, как дверь за его спиной оплывает. Комната стала меньше; потолок стремился встретиться с полом. Он еще не успел развернуться, как бросился бежать до следующего безликого провала; мысок запнулся о какой-то прут, и Якко полетел на пыльный пол. Ауч! В расстроенных чувствах, Якко пнул металлическую гадость, а потом вскинул брови. Это был не прут. Монтировка.
Он поднялся на еще ноющие ноги и взялся за ребристый металл. Взвесил в руке. В голову пришла забавная мысль; он шагнул к одному из раздувающихся от гордости телевизоров и, подцепив край обшивки, дернул его в сторону. Корпус отошел с треском, и тогда Якко обрушился на линзу. Свалившись на пол, она разлетелась на несколько кусков. Следом за ней бухнулся скрученный в три погибели Камо.
Он кричал. Якко присел на корточки и осторожно потеребил его плечо.
– Ты настоящий? Или очередной глюк этой идиотки?
Камо заревел еще громче; он сгреб Якко в кучу и обнял с такой силой, что кости затрещали. Якко растерянно смотрел куда-то в темноту.
– Я… слушай, надо выбираться отсюда. Я не шучу. Живьем же сгорим.
Камо с трудом отлепил лицо от его плеча и кивнул. Его зубы не попадали друг на друга, а слова перемешивались с утробным иканием. Лицо, казалось, распухло еще больше. Якко мог лишь предположить, что происходило с ним внутри этих коробок. Ничего хорошего – это точно. Отчетливо защипало кожу под слоем мазута. Странное чувство. Наверное, он стал слабее. От способностей Сэншу или типа того. Потому что отчего-то – но в груди его зародился неприятный водяной шар, который требовал пролиться с чужими слезами.
Ну и потому, что он бы не удивился, если бы Сэншу умел превращать безжалостных негодяев в раскисшую лапшу.
Якко поднялся и подтянул за собой Камо; его тело двигалось, как у сломанной куклы: ноги то и дело норовили встать неправильно. Однако он не жаловался. Якко хотел бы, чтобы жаловался, и тогда можно было бы испытать презрение или вроде того. Они добрались до очередного провала к тому моменту, как середина потолка склеилась с полом. Повалил дым. Шаг – и они провалились дальше, в темноту.
Лабиринт закончился. Якко заметил далекий красноватый свет в конце черного тоннеля. Теперь здесь было душно. На лестнице стоял дым. Еще он видел, как кто-то рванул вниз. Команучи. Чертовка, надеялась сбежать. Он бросился было за ней, но Камо, лишившись поддержки, едва не рухнул на голый бетон.
– Слушай, я же не могу…
Якко осекся. Он ведь не может – закинуть его себе на спину и нести? Остаться вместе с ним? Или – бросить его здесь? Тупой столп черного дыма поднимался и внутри него. Его хрупкий яростный стержень. Якко присел и потянул руки Камо через свои плечи.
– Пообещаешь мне не трескать так много шоколадок? – проворчал он.
Камо ответил безразличным мычанием.
Первый шаг дался ему тяжело: Камо оказался тяжелее Сотни. Это были цветочки; вонь слипающегося пластика следовала за ними по пятам. Якко был тщедушным и мелким; Якко был истерзанным и беспомощным. Но он сжимал зубы и переставлял ноги. Одну за другой, пока за спиной сворачивалась и лопалась, разбрызгивая горячие капли, реальность; пока дым, выныривающий из трещин, тянулся к потолку и мазал его сажей. Шаг за шагом, обливаясь потом, до черных пятен перед глазами, сжимая пальцы на чужих джинсах из чистого упрямства.
Лестничный пролет, качаясь, приближался, будто сам шел навстречу. Грудь закололо. Ох и устроит он этому мальчишке! Только это… (вдох)… допрет его до чертовой лестницы.
Когда нога переступила порожек, красноватый свет облепил их со всех сторон. Дым здесь был почти прозрачным: он клубился у лампы переливчатыми узорами. Взявшись за перила, Якко переставил ногу. Запоздало он вдруг понял, что координация изменила ему. Точка опоры исчезла; с грохотом они повалились на холодный бетон. Что-то хрустнуло. Якко врезался лицом в металлическую оправу, ограждающую его от падения вниз с высоты в несколько метров. Он замычал. Тело пустило волны дрожи. Он смог судорожно вдохнуть через десяток секунд. Проход в коридор свернулся на его глазах.
Преодолевая боль, он поднялся на ноги. Камо лежал на боку, безучастно глядя перед собой. Якко фыркнул:
– Ну раз ты не ценишь мои усилия, будем по-другому!
Он схватился за плечики измазанного сажей свитера. Раз! – Камо ухнул на ступеньку. Два! – на следующую. Якко слегка раскачивался, чтобы дернуть его еще ниже. Потолок начал пузыриться; пластик разрывался с громким хлопком, и после ступени заливало расплавленной жижей. Верхний лестничный пролет истерся пятнами. Они двигались медленнее пожара. Якко почувствовал, как к горлу подступает паника.
Нет.
Нет.
Он не позволит.
Он хозяин своей жизни.
Он всегда проходит в миллиметре от смерти.
Якко с силой дернул Камо наверх, и тот неуклюже поднялся на ноги. Он закинул руку себе на плечо; Камо будто оживился.
– Что здесь…
– Не болтай. Иди!
Они ввалились в темную каморку; упавший стул был изломан. Шкаф обнял сизый дым. Пол под ногами дрожал. В середине стоял телевизор. Он мигал, транслируя белый шум. Якко быстро огляделся.
– Нам туда. – Он кивнул на огромный выпуклый экран.
– Ни за что!
– Больше некуда.
Под оглушительный треск он перехватил Камо за шею и буквально впихнул в телевизионную коробку. И затем – прыгнул сам.
Снаружи неровный асфальт был как наждачная бумага. Якко заныл, переворачиваясь на спину. Он не видел Камо, но слышал его дыхание поодаль; и видел Команучи, неторопливо аплодирующую. Она больше не выглядела так безупречно дорого. Волосы частично свернулись, будто она боролась с огнем. Рядом валялся чертов секатор. У ее ног растеклась бывшая пленка, вроде тех, что фотографы носили на проявку.
Он видел такую в магазине сети «Дайго» за сто сорок три йены.
– Раз уж тебе удалось уцелеть…
Команучи двинулась по кругу. Якко ощущал, что она крадется, как дикая кошка перед прыжком. Жаль, он не захватил прозрачную бутылку. Отвлек бы ее солнечным зайчиком.
– …можем продолжить игру здесь. Краем глаза Якко заметил оплавленные ограждения и дверцы машин. Красного гиганта нигде не было. Они пережили его взрыв внутри, и это могло бы считаться везением. Могло бы, если бы Команучи не подходила все ближе.
– Не знаю, как ты, а я уже наигрался. У тебя же никакой этики! Ты предсказуемая, как любой самый разнегодяистый негодяй!
Бам! Ее туфля опустилась рядом с его лицом. Он перекатился и поднялся на трясущихся руках.
– Не поймаешь. – Он показал ей язык.
Бесценно было наблюдать за тем, как его кривляния заставляют серую краску приливать к ее щекам. Ути, кто-то здесь не любит дразнилки! Якко скорчил ей ее же оскорбленную рожу. Ее дыхание стало шумным. Вздыбилась бы шерсть на загривке – если бы была. Якко обнажил зубы.
– Ты маленький поганец без единой крохи самосохранения. Тебя невозможно не то что уважать – даже терпеть приходится с усилием, потому что ты не более чем…
Якко еще не знал, что это было за движение. Он лишь уловил изменение в их маленькой дразнильной дуэли. Команучи тоже заметила – на самую мизерную долю секундочки, за мгновение до того, как на ее голову обрушился удар. Секатор. Ушей Якко достиг крик; будь он хоть немного материальным, разорвал бы оползший бумажный воротник на шее.
Команучи повалилась на землю. Камо орал во всю глотку, и руки его наносили удар за ударом; Якко как вживую увидел момент, когда Эйхо вывернул пальцы и металл пронзил его грудь. Окрик ласточки перед последним падением; лопнувший пузырь слюны на посиневших губах. Все, что Камо носил в себе, все, что сдавливало его грудь: боль, пытки и скорбь, – вылилось из него через край. Глаза Якко защипало. Грудную клетку стянуло кольцом, а после спазм стукнулся в мягкое нёбо.
Камо уронил секатор. Ладони закрыли лицо; рыдания сотрясали всего его, от макушки до кончиков пальцев. Якко с усилием подполз к нему. Чертова вода. Чертова вода, капающая с собственного подбородка.
Они оплели друг друга руками. Их рыдание слилось воедино: груз Якко – унижения, неудачи, его ничтожная личность – сросся с измученным Камо. Тело Команучи, укрытое сплошь ошметками плоти и черной кровью, испарилось. На месте его осталась изломанная бобина с пленкой. На полуотклеившейся маркировке смазалась надпись: «Кайдан».
Несколько минут превратили вой в скуление, а скуление оборвали тишиной. Камо вытер щеки рукавами. Якко посмотрел на него и тут же отвел взгляд. Растянув растрескавшиеся губы, Камо потер рукавом и его щеку.
Сотня осторожно приблизилась. Она открыла рот, но так ничего и не сказала. Якко поднялся на ноги первым; тогда она присела рядом с Камо.
Послышался голос Сэншу, он был тихим и очень ласковым и оттого так выбивался из царящего гула. И еще – он обращался к кому-то вдалеке:
– Кто ты?
Якко видел мир обжигающе ярко, ясно до боли, и оттого прижал ладони ко лбу.
Теперь он заметил: там, за провалом в мосту эстакады, за изогнутым и торчащим забором стальным каркасом, Сэншу говорил с женщиной. Якко не приходилось встречаться с ней раньше: она была закутана в ткань, и длинные черные волосы, спутавшись, почти скрывали ее лицо.
– Я хочу пройти здесь, – сказала она.
Сэншу развел руками:
– Я бы рад помочь, но… – Он перевел взгляд назад. Там, в самой высокой точке автострады, не осталось и сантиметра цельного покрова. Дорога была уничтожена полностью.
– Это неважно. Просто… Вы же не будете драться, да?
Якко с усилием моргнул.
– Как тебя зовут?
– Хёураки.
– Приятно познакомиться, Хёураки-сан. Мое имя Сэншу. Мы с друзьями такие же, как ты, и у нас есть очень славный дом. Может быть, ты захочешь?..
– Я хочу пройти здесь, – перебила она.
Сэншу улыбнулся.
– Конечно. Если ты сможешь.
Он посторонился. Измазанные мазутом колеса прокручивались на месте. Джа нигде не было видно. Точно в замедленной съемке, Якко наблюдал, как Хёураки разводит руками и путь ее становится совсем таким же, каким был прежде. Восстанавливается под ногами асфальт. Отодвигаются машины. Там, где прошла она, остались очаги уцелевшей дороги, будто не было ни взрывов, ни кислоты, ни ужасного влажного пара.
Джа появился позже: на его руках свернулся едва дышащий Камо. Сотня то и дело поправляла этот дурацкий свитер.
– Идем. Полиция скоро будет здесь.
Якко побрел за ними. Какой же ужасно длинный день!