Елена Сабина внимательно рассмотрела снимок на телефоне полицейского и покачала головой.

— Нет, это не его почерк, — сказала она.

— Он вам знаком? — спросил Карузо.

— Нет. Могу я выкурить сигарету?

— Конечно. Пожалуйста.

Монтекристо наблюдал, как женщина вытащила трясущимися руками сигарету и безуспешно пыталась прикурить ее.

— Позволите? — вызвался ей помочь книготорговец. Она кивнула, и Марцио поднес к концу ее сигареты зажигалку, пламя которой зашипело. Он воспользовался моментом, чтобы внимательно рассмотреть руки женщины, пытаясь обнаружить возможные следы крови на пальцах, но ничего не нашел.

— Почему это слово? — спросила жена Галеаццо, сделав глубокую затяжку.

Карузо, казалось, ее даже не слышал.

— Каким был ваш муж? — спросил он у нее. — То есть каким мужем и отцом он был?

Елена глубоко вздохнула и посмотрела в окно на бушующее море. Они находились на маленькой террасе, которая выходила на одну из верхних палуб, где гости обычно собирались выпить чаю или поиграть в карты. Подумав несколько секунд, женщина покачала головой:

— Ну да, какой смысл врать… Он был отсутствующим мужем и отцом. И я бы сказала, большим эгоистом. Он жил своей работой. Писательство было превыше всего остального. Точно превыше меня и моей дочери.

«Почему это меня не удивляет?» — цинично подумал Монтекристо, оставив это соображение при себе.

— За свое вечное отсутствие, за неуловимость и интровертный характер он откупался деньгами и подарками — классическое клише для мужчин, делающих карьеру. Я знаю, что жить c творческим человеком всегда непросто, но жить с ним… — Женщина не закончила фразу, словно этого и не требовалось.

— А как он относился к своей дочери? — вмешался Монтекристо.

— Не очень хорошо. То есть не так, как Валентина того заслуживала. Он считал ее слишком легкомысленной и поверхностной. Он требовал, чтобы она училась в лучших частных школах, но не столько для того, чтобы дать ей качественное образование, сколько затем, чтобы она как можно меньше путалась у него под ногами. Если говорить откровенно, это был человек, избегавший семейных обязанностей. И Валентина страдала от этого: она ждала его присутствия, его признания, но Аристид был слишком занят собой, чтобы заметить это. Это был человек не от мира сего. Из тех, кто предпочитает искать утешения в прошлом вместо того, чтобы жить настоящим. Это видно даже по его романам. Они казались старыми, хотя на самом деле были современными.

— Мне жаль, — сказал Карузо.

Елена кивнула, выпустив дым.

— А он был большим материалистом? Жадным до денег, проще говоря?

— Нет. Тот, кто оценивает людей по бренду одежды, по модели смартфона или по размеру счета в банке, — это Польпичелла, его издатель. Единственные вещи, которым Аристид поклонялся,  — это его трубки и винтажная одежда. Его кумиром был Сименон, и как вы вчера выразились в излишне колоритной манере, он стремился ему подражать, в том числе и внешне.

— Прошу меня извинить, синьора, — сказал Марцио, стыдясь своего поведения. — Я слишком много выпил и сболтнул лишнего.

Елена Сабина, казалось, проигнорировала его, словно он даже не заслуживал ответа.

— Ваш муж сам вел переговоры с издателями? — продолжил Карузо.

Женщина усмехнулась.

— Нет. Этим всегда занималась я. У него не хватало характера, чтобы правильно себя поставить. Он не был практичным, вести дела не было его сильной стороной. Он был нетерпим к бюрократии и к составлению договоров в целом. Этот его недостаток компенсировала я, отстаивая его права в издательствах, перед кинопродюсерами и телекомпаниями. Неофициально, но я была его литературным агентом, можно так сказать.

— Значит, помимо личных и семейных отношений, вас связывали еще и… скажем… профессиональные.

— Да. Это безусловно так.

— Могу я полюбопытствовать? — вмешался Монтекристо. — Вам нравились его книги?

— Нет, — честно призналась женщина. — Я не люблю этот жанр в целом, но его романы меня вообще не интересовали. Мне жаль это признавать, но они были не для меня. Я находила их слишком поверхностными. Персонажи так и оставались лишь набросками, а сюжеты, сколько бы месяцев он ни работал над ними, обращаясь за помощью к Криппе, были настолько неправдоподобными, словно полностью оторваны от реальности.

— В этом я могу только с вами согласиться, да упокоится душа его с миром, — ответил Марцио, за что был награжден гневным взглядом Карузо.

— А он, наоборот, считал себя великим писателем. Он жаждал стать признанным мастером жанра. И самое смешное… То, что вы вчера сказали про награды, — это правда. Чтобы потешить его эго, Польпичелла из кожи вон лез, выбивая ему самые престижные награды, лишь бы он был доволен. В глубине души, я думаю, Аристид знал, что он не настолько уж хорош, но не мог в этом признаться даже себе: вся его жизнь была бы разрушена после такого признания. Итак, он занимался самовосхвалением, и с течением времени это поведение не изменилось. Даже совсем наоборот.

— Вы по-прежнему любили его, синьора?

Вопрос Карузо прозвучал резко, как выстрел.

— Нет. Больше нет. Но я была очень привязана к нему и хранила ему верность. Он был отцом моей дочери, и поэтому я относилась к нему с уважением.

— Извините, что позволяю себе такой вопрос, но я обязан вам его задать: вы до сих пор спали вместе?

— Нет. Уже много лет как нет. Дома у каждого была своя комната. И здесь тоже. Мы разместились в двух разных каютах. Мы уже так привыкли.

— Благодарю вас за честность. Я отниму у вас еще буквально несколько минут, обещаю, — заверил Карузо примирительно.

— А какие у вас были отношения с Джанроберто Польпичеллой?

— В последнее время несколько прохладные. Джанроберто, казалось, старался обойти меня. Он часто звонил Аристиду, торопил его, давил на него.

— В связи с чем? Из-за сдачи романа? — спросил Марцио с любопытством.

— Не только. Он хотел, чтобы Аристид подписал новые контракты на серию о Брицци. Хотя бы на две или три книги.

— И это было странно? — поинтересовался инспектор.

— Ну, он никогда не был настолько настойчив. Поэтому я бы сказала, да — было странно, что он так давил на него. Полагаю, он боялся, что кто-нибудь из конкурентов уведет его.

— А как обстояли дела с Мишелем Анастазией? — спросил книготорговец.

— Чем больше Аристид отдалялся от Польпичеллы, тем теснее становились отношения с Мишелем. Аристид, если бы мог выбирать, предпочел бы родиться во Франции, а не в Италии. Мне он часто это говорил. Источником его вдохновения был французский полар, а не итальянский.

— Что еще за полар? — шепотом спросил Карузо. — Французский деликатес?

— Святой боже… — вздохнул Монтекристо так, будто тот изрек богохульство. — Это сокращение от «полицейский роман» по-французски.

Карузо кивнул, словно прекрасно понимал, о чем говорил книготорговец. На самом же деле это было не так.

— Извините, что перебил вас. Продолжайте.

— Аристид обожал Францию, и последнее время он был в очень доверительных отношениях с Анастазией.

— И Польпичелла знал об этом?

— Думаю, да. И разумеется, ему это не нравилось. Он боялся, что Мишель переманит автора к себе.

— И ему это удалось? — спросил Монтекристо. — Ваш муж подписал какие-то новые контракты с французами?

Карузо оценил, как ловко книготорговец задал вопрос, словно проявив спонтанное любопытство. «Да, у него определенно талант к ведению допросов», — сказал он себе.

— Нет, никаких контрактов, — ответила женщина. — Иностранными договорами занималась тоже я. Даже если Анастазиа и делал некоторые предложения, мы пока еще ничего не подписали.

Полицейский и книготорговец кивнули, но сами недоумевали, почему Галеаццо действовал за спиной жены, подписав обязательства на эти три книги с Мишелем Анастазией.

— А как насчет идеи этого морского путешествия?.. — допытывался Карузо.

— Он был в восторге. Это была идея Тибо, и Аристид сразу принял ее с большим энтузиазмом.

— Вернемся на секунду к пистолету. Вы действительно не знали, что у вашего мужа было с собой оружие?

— Абсолютно точно — нет. И до сих пор не могу себе объяснить, как так получилось, что я этого не заметила. Вы уверены, что пистолет его? Не мог кто-то подложить ему в сумку?

— Мы не можем этого исключить. Но кто? И зачем?

Елена Сабина пожала плечами.

— Ему кто-нибудь угрожал в последнее время или, быть может, в прошлом? — поинтересовался Марцио.

— Нет, никогда. Он был не из тех, кто выступает с политическими заявлениями или занимает твердую позицию по социально значимым вопросам, и совсем не из тех, кто спорит с коллегами или с кем бы то ни было. Он просто делал свое дело, и все. Он словно был укрыт стеклянным колпаком.

— Никакого преследования от читателя или читательницы? — настаивал Карузо. — Никаких писем по электронной почте, никаких странных сообщений?

— Ничего, насколько мне известно. И в целом со мной Аристид не был скрытным.

Инспектор бросил взгляд на море и проверил свой телефон: сигнала до сих пор не было. И тут он вспомнил, что обыскал карманы писателя, но мобильного там не нашел, как и в его каюте. Он сказал об этом Елене.

— Он не был с техникой на «ты». Совсем наоборот, — пояснила та. — Но сотовый у него был. И вчера вечером, после ужина, я видела его у него в руках один раз точно. Вы должны были его найти. Возможно, он где-то забыл его. Если только…

— Если только тот, кто его убил, не избавился от него, — договорил Марцио. — Но зачем бы ему это делать? Там было что-то подозрительное или компрометирующее?

— Не знаю. Думаю, нет… Но с учетом всего случившегося… может быть.

Карузо вновь заговорил:

— Как бы это ни прозвучало, гипотеза о том, что это могло быть самоубийство…

— Нет, — решительно перебила его Елена. — Извините, но это точно не про него. Я понимаю, что никто не может утверждать, будто знает кого-то до глубины души, даже самых близких людей. Но… нет, Аристид был не таким человеком, поверьте мне.

— Каким он был в последние дни? — спросил Марцио. — Вы заметили что-нибудь необычное в его поведении?

— Ну, он точно казался более странным, чем обычно. Если поначалу эта история с круизом его очень радовала, то в последние дни он стал подозрительным и избегающим. Незадолго до отъезда, во время рабочего совещания, он заявил, что убьет Брицци. И это будет последний роман с его легендарным персонажем.

— Почему, как вы думаете?

— Я не знаю. И даже было решила, что это провокация или угроза, брошенная с целью напугать издателей и поднять ставки. Но он не обладал достаточной коммерческой хваткой, чтобы попробовать разыграть такую карту. Это было что-то более личное, почти похожее на месть.

— Случайно, не вам? — спросил Монтекристо внезапно осипшим голосом.

— Простите?

— Возможно, это была месть вам? — настаивал книготорговец.

— Но за что?

Марцио пожал плечами:

— Может, за то, что в течение тридцати двух лет он верил, что Валентина — его дочь, в то время как на самом деле это было не так?

Елена Сабина окаменела.