В Милане больше не бывало туманов. Уже много лет не видели старую добрую Шигеру[13]. У Аристида Галеаццо с ней были связаны два дорогих ему воспоминания: романы Джорджо Щербаненко[14], которые он читал в юности, и фотографии Эмилио Ронкини, который в декабре 1957 года запечатлел Жоржа Сименона, когда тот прогуливался между Дарсеной и Навильи[15]. Снимки были опубликованы в одном известном еженедельнике и передавали всю плотность этого влажного непроницаемого тумана, который окутывал район каналов.

После многолетних поисков Аристиду удалось купить несколько оригинальных фотографий того туманного дня, где Сименон, кутаясь в элегантное пальто, в шляпе, с трубкой в руках, наблюдает за лодками в Дарсене, груженными материалами для разрастающегося Милана. На других снимках он играет в карты в таверне или из любопытства бродит по дворикам Виколо-дей-Лавандай. Эти портреты разместились теперь на стенах кабинета Галеаццо — реликвии прошлого, которое казалось более реальным, нежели сверхтехнологичное настоящее, в котором писатель перестал себя узнавать. Когда ему было грустно, он находил утешение в той эпохе. В моменты творческого кризиса он выходил и пешком проделывал путь, которым ходил его кумир, представляя себе Милан, окутанный густым туманом, а не нынешний, охваченный прогрессом и оголтелой ночной жизнью.

В тот день, однако, Аристид пришел к Навильо Гранде не чтобы воздать должное Сименону.

Он пришел на встречу.

Он снял шляпу, убрал трубку в чехол и переступил порог «Фабрики» — известного ресторана-пиццерии. Аромат шницеля по-милански и гул голосов смешивались с запахом дрожжей и горящих дров. Он направился к столику в углу, где его ждал Никола Чингуетти.

— Извините, я не дождался вас, — сказал мужчина, вытирая рот платком.

— И правильно сделали, — ответил Галеаццо, садясь. — Вы бы все равно ели в одиночестве. Я не голоден.

Мужчина кивнул и сделал глоток пенистого пива «Менабреа».

— Из этого я делаю вывод, что вы отказались от путешествия.

Аристид рассмотрел его повнимательнее. Его архетип частного детектива был, безусловно, слишком идеализирован и сложился во многом под влиянием экранизаций романов Росса Макдональда, где образ Лью Арчера (фамилия в фильме была заменена на Харпер) воплотил обаятельный красавец Пол Ньюман — всегда подтянутый, стройный, динамичный, с веселым и прагматичным лицом человека, у которого всегда все под контролем.

Никола Чингуетти был настолько далек от голливудского красавчика, насколько это вообще можно себе представить: он был тучным — фигурально выражаясь, одевался неряшливо, носил куртки, джинсы и кроссовки, словно подросток, хотя ему наверняка было уже давно за пятьдесят. Он был почти полностью лысым, но недостаток волос компенсировала борода викинга. Он носил громоздкие очки с толстыми линзами, так как был близорук, а когда он говорил, то его выдавал сильнейший тосканский акцент, настолько выраженный, что Аристиду казалось, будто он попал в фильм Пьераччони. Это уж точно не был тот, от кого можно было ожидать победы в потасовке, или тот, кто мог бы выдержать пешую погоню или хотя бы дерзнуть приблизиться к одной из классических роковых женщин — какими их изображают в книгах и в кино, потому что его сомнительный внешний вид не оставлял надежды на романтический успех. Однако, как всегда, внешность оказалась обманчива: Чингуетти был одним из лучших сыщиков в Милане и его окрестностях. Его порекомендовал отставной полицейский, к которому Галеаццо обращался для технической проверки полицейских процедур в его романах. По словам бывшего инспектора, Никола Чингуетти — тоже бывший полицейский — был большим профессионалом: серьезным, надежным, порядочным и иной раз готовым использовать не совсем легальные методы во благо своих клиентов.

— Нет. Совсем наоборот. Я поднимусь на борт.

Собеседник недоверчиво нахмурил лоб.

— Подниметесь на борт этого корабля? — переспросил он, подумав, что неверно понял.

— Да, и останусь там до конца. И там, во время круиза, я все раскрою… Перед читателями, журналистами, блогерами и коллегами. Это будет моя месть.

Чингуетти с сомнением уставился на него, затем снова принялся медленно жевать, словно размышляя.

— Мне это не кажется хорошей идеей. Эти люди…

— Опасны? Я знаю. Теперь я это понимаю. Именно поэтому я попросил вас об одолжении.

Мужчина кивнул.

Аристид протянул ему один из своих романов, «Тьма сгущается над Брицци».

Никола взял его, поблагодарив.

— Вы подписали его, правда?

— Конечно.

Чингуетти открыл книгу и на первых страницах увидел семь банкнот по пятьсот евро каждая, свеженьких, только из банкомата. На титульном листе было посвящение:

От человека, намеренного докопаться до сути, человеку, привыкшему докапываться до сути.

— Красиво. Очень по-чандлеровски[16], — прокомментировал детектив, убирая книгу в спортивный рюкзак, который он всегда носил с собой.

Аристид улыбнулся: он никак его не ожидал такого сравнения от этого своеобразного персонажа.

— Знаете, каждый раз, когда я иду в ресторан, мне на ум почему-то приходит сцена из «Крестного отца». Та, что с Майклом Корлеоне, Солоццо и Маккласки, помните?

Аристид кивнул. Эта был один из самых культовых и напряженных эпизодов фильма, потому что он знаменовал первое убийство молодого Корлеоне и, следовательно, начало его неотвратимого падения в ад.

— Всегда вспоминаю ее, прежде чем пойти в туалет, ну надо же, — добавил детектив, поднявшись и покинув стол с загадочной улыбкой.

Галеаццо догадался, к чему клонил профессионал. Он подождал, пока тот вернется, а затем сказал, что ему тоже нужно отлучиться в уборную.

В туалете писатель достал пистолет в непромокаемом пластиковом пакете, спрятанный за сливным бачком, точно как в сцене фильма. Это был маленький «Руджер» 22-го калибра. Галеаццо не был любителем оружия, но это понадобится ему для самозащиты. Он потратил несколько минут, пристраивая пистолет под пиджаком так, чтобы тот не мешал и не представлял никакой опасности, а потом вернулся за стол.

Шницель с тарелки исчез. Как и Чингуетти.

Сев на свое место, Аристид заметил, что детектив оставил ему краткое сообщение на салфетке:

БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ.

БУДЬТЕ ОЧЕНЬ ОСТОРОЖНЫ.

Галеаццо сложил салфетку и сунул ее в карман. Подошел к стойке, расплатился, а затем вышел на улицу, спрашивая себя, испытывал ли когда-нибудь и Сименон ощущение опасности, которая подкрадывается, как туман, чтобы затем поглотить все вокруг.

Он нахлобучил шляпу и направился к стоянке такси, чувствуя зарождающуюся уверенность и одновременно пугающую твердость пистолета, упиравшегося ему под ребра.