Пока мы стояли на крыльце, мне не хотелось, чтобы кто-то из двух женщин спросил, куда я шел по Тарп-роуд: рассказывать им о своем плане я не хотел, врать – тоже. Поэтому я стоял и молчал, как всегда, когда хочу, чтобы люди говорили друг с другом, а не со мной, обычно это срабатывает.

Один раз я оглянулся на Билли – он сидел за рулем своей машины, и лицо у него было какое-то тревожное. Потом повернулся к Карле и Лиз – у них на лицах такое же тревожное выражение. Я нервничал: уже поздно, а до кладбища еще вон сколько идти. Так что я, наверное, мало чем от этих троих отличался. Забавно получалось, хотя и не очень забавно: все испытывают одни и те же чувства, но при этом скрывают их друг от друга.

Вот малыш Джимми – другое дело, за это я его и люблю. Он никогда не боится сказать, что чувствует или думает. Может быть, с возрастом люди начинают своих чувств бояться, смущаться или толком не понимают, что именно чувствуют, вот и не хотят выставлять их напоказ. Я надеялся, что с малышом Джимми такого не случится, но кто же его знает?

Пока Карла и Лиз разговаривали, я смотрел себе под ноги и ждал, когда они закончат. Потом поднял глаза к небу. В Локсбурге всегда много звезд, но здесь, почти за городом, их было еще больше. Я представил, что сверху кто-то на нас смотрит. Не Бог, просто какой-то человек. И он видит нас троих с высоты. Нас трое, мы обычные люди, стоим на крылечке дома в центральной Пенсильвании, каждый о чем-то беспокоится, но боится сказать об этом другому.

Через некоторое время Карла и Лиз закончили разговор, все пожелали друг другу спокойной ночи и улыбнулись, только улыбки эти были скорее тревожными, чем счастливыми, хотя все мы притворялись, что улыбаемся с радостью.

А потом я пошел по дороге – один.