Слетела с благочестивой вдовицы маска! То ли тоже бессонная ночь сказалась, то ли еще чего, но хлопнула в сердцах мадам Блудова ладонью по столу и зашипела аспидом:
— Чего ты выёживаешься теперь-то, плёха (проститутка) провинциальная? Да не играй в благородь, тута дураков нет! Баронесса, ха-ха-ха! Думаешь, не знаю, что батенька твой названный — марвихер (карманник высшего класса) и шпилер (картежник-профи), по которому Бутырка плачет, а сама ты — приблуда уличная, без роду-племени? Подписывай бумагу и уматывай в ту дыру, откуда выползла, урюпа (замарашка) нечёсаная, шлёнда колченогая, да благодари Господа, что я об тебя руки марать не хочу! Усекла, дрянь подзаборная? — вдова аж привстала, опершись на столешницу руками и приблизила лицо к спокойно сидящей напротив Вилме.
«Ну, тетка, ты попала!» — успела подумать попаданка перед тем, как практически без замаха вдарила по противной роже Блудовой кулаком так, что дамочка отлетела от стола на метр и плюхнулась в полной прострации на пол, раскинув ноги и вытаращив глаза от неожиданности и боли.
«Хорошо мне Фрол-покойник удар поставил! Но тренироваться надо продолжать, хук до нокаута доводить» — потряхивая онемевшей ладонью (больно, чёрт!), Зуева подошла к обескураженной вдове и нависла над ней, а рядом с хозяйкой, как двое из ларца, одинаковых с лица, бесшумно материализовались Бэла и Тара, повергнув в шок уже Лобзикова. Про вдову и говорить нечего…
— Ой, дамочка, а что это Вы с лица сбледнувши? Никак, заболемши? Это, скажу я Вам, от нездорового образа жизни, да-с. В Вашем-то возрасте да с Вашим-то личиком не по мужикам таскаться надо, а в монастыре молиться… Климакс, он такой, подкрадывается незаметно, но проблем от него… Ужасть как много! И перепады настроения, и на подвиги тянет, и фантазии о мировом господстве в головку лезут… Это от него, родимого! Что, не знала? Ай-ай, тогда к доктору хорошему, дамочка, прямо завтра, не откладывая! — несла пургу Зуева, а публика внимала с открытыми ртами. Цирк бесплатный!
— Голуба моя, я тебя выслушала, а теперь ты меня послушай! Если ты ноги раздвигаешь и известным местом деньги зарабатываешь вовсе не значит, что и остальные из того же теста леплены! Ты по себе-то мир не суди! Негоже всех одним аршином мерять, запомни! Дальше. Ты хоть как обзови моего отца, но я — баронесса, и это непреложный факт, а ты, дорогуша — купчиха полоротая и мамка бордельная, и это тоже факт. Разного мы поля ягоды, ох, разного! Не с твоим свиным рылом в мой калашный ряд соваться!
Вера Владимировна (сейчас — она, а не Вилма) выпрямилась, обожгла растерянную Блудову, понимающую речь стоявшей перед ней девицы явно с пятого на десятое, но смысл улавливающую, ледяным взглядом, мазнула им же по изумленным происходящим мужикам, отчего те только охнули, и заговорила снова:
— Предупреждаю — только сунься ко мне, на ленточки порежу! Не сама, так волки мои, не они — есть кому пощекотать тебя перышком, не переживай! Ты лучше о сынках своих, не в мать, не в отца выросших, позаботься, а то уж больно внешность у них необычная, как бы вопросов не возникло: тому ли наследнику купеческого роду Блудовых имущество родительское досталось? Не одной твоей заботой оно прирастало, найдутся и истинные преемники, усекла, милая?
При этих словах Гликерию передернуло, Лобзиков снова охнул, а Стрыков тяаааженько так вздохнул.
— Ну, вводную я провела, теперь о деле. Да ты сиди, сиди, голуба, коли удобно, чего ерзать-то? Девочки мои присмотрят за тобой, чтобы вреда какого не приключилось, дама ты в летах, долго ли до греха? — Блудова проглотила издевку, Стрыков сцедил смешок в кулак, а волкособы ощерились в зверской «улыбке».
Зуева же развернулась во всю ширь души, выпуская пар.
— Бумагу подпишу, только вот вопросик прежде задам и советую ответить на него как на духу. Сколько Евдокия тебе должна, если должна, как я понимаю, и за что?
Глаза у вдовы округлились, задышала она часто, собираясь с мыслями, и тут в комнату влетела Дуняша, бухнулась перед Вилмой на колени и заголосила:
— Барыня, Христом Богом молю, помогите! Гликерия Зосимовна уж пятый год держит нас за рабов, ни копейки не платит, документы отобрала, из брата шлюху свою сделала-а-а… Помыкает им, мною угрожает, а он терпит! А денег мы ей должны пятьдесят рубликов, что на мамкино излечение потратили, да только не помогло ей, горемычной, за месяц сгорела… А нам с братом эта — Дуняша, видать, всё на кон поставила, потому как ткнула бесстрашно пальцем в купчиху и продолжила — счет выставила опосля, да не на пятьдесят, а на сто целковых! Сказала, что за хлопоты о нас, сиротах, что пригрела с больной матерью, не выгнала… Вот и терпим...Только, как ни спрошу про остаток, так она рукой машет, мол, не выплатили еще, а сколько — не говорит… — Дуняша сдулась и уже тише добавила:
— Я брата месяц назад видела в лавке… Плохой совсем, глаза пустые, как мертвец ходячий… Парни над ним потешаются, игрушка, говорят, старухина, подстилка хозяйская… Он зубы стискивает, а что супротив скажешь? Она же открыто им пользуется, заведет на склад и заставляет ей… — девушка покраснела, но выдавила — снизу лизать… Или разденет донага и щупает везде… Брат руки на себя наложить собрался, я же вижу!
«Ёбушки-воробушки… O tempora, o mores!» — только и смогла вымолвить про себя попаданка, переводя взгляд с рыдающей Дуняши на охреневших от услышанного мужиков и, покрасневшую, что странно, аки роза, вдовушку...
— Экая Вы, сударыня, затейница, однако — задумчиво протянула Вилма немного погодя. — А так и не скажешь, с виду-то — кикимора болотная, подвид поганка бледная, а внутри-то, гляньте-ка, нимфа трепетная, то бишь, нимфоманка… Вы прямо, голубушка, раздвинули мои горизонты… И не только мои, судя по лицам присутствующих … Слушай, Гликерия, а ты часом не эксгибиционистка, к тому же? Ну, нравится тебе, когда на тебя… во всем твоем естестве или когда ты …в процессе смотрят, а? Парни-то в лавке, думаю, моралью излишней не страдают, подглядывают за твоими игрищами-то? Ой, гляньте-ка, люди добрые, как глазки-то забегали, угадала я, выходит, сладенькая? (Гликерия с др. греч. «сладкая»).
Вдова кинула взгляд на притихших законников и вспыхнула еще ярче (хотя куда уж больше?), потом воззрилась на Вилму и прорычала:
— Хорош глумиться, чего надо?
— Ну, как скажете, уважаемая… Господин Стрыков, не соблаговолите ли прокатиться до той лавки, где брат Евдокии служит, и не привезете ли его сюда? Часа хватит?
Дуняша встрепенулась, на ноги вскочила и затараторила:
— Барыня, на пролетке туды-сюды мигом обернемся! Не поверит братец чужому, я поеду!
Агафон кивнул, и они с девчонкой быстро покинули дом. Лобзиков поерзал на стуле, вдова на полу обмякла.
— Вставай, Гликерия батьковна, простынешь ишшо, цистит подхватишь. Не до постельных забав будет… — Вилма помогла опустошенной вдове сметить место «сидетельства», налила остывшего чаю и примирительно промолвила:
— Хлебни, сердешная, полегчает… Недолго осталось, решим вопросик и разойдемся, чтобы НИКОГДА — выделила она голосом — не встречаться, уразумела? Господин Лобзиков, давайте бумагу, подпишу. Только не делайте резких движений, собачки мои их не любят…
— Как прикажете, Ваша милость — промямлил нотариус и медленно подтолкнул к Вилме договор и перо.
— Ну вот, полдела сделано. Слышь, Гликерия, а насчет климакса ты подумай, я ж от души советую. И про сынков — тоже. Да и об остальном не забывай. Я не упоминала, что бью белку в глаз со ста шагов? Ну, вот сказала. А девочки мои слышат чужого за столько же… — меланхолично вещала попаданка, пряча за уверенностью откровенный блеф.
— Как ты давеча говорила-то? Твое слово крепкое? Ну, так и я не балаболка. Договорились? Ни ты — мне, ни я — тебе, и будет у нас всё тип-топ. Господин Лобзиков и бумагу сейчас о том напишет, что, дескать, стороны претензий друг к дружке не имеют, впредь ни злословия, ни членовредительства не планируем, расстаемся миром, о чем и свидетели имеются. Что здесь произошло, здесь и останется, не так ли, уважаемые?
Гликерия Блудова прокляла тот день, когда решила проучить бесовку-баронессу. Такого страху и позору она ни разу в жизни не переживала! Не то, чтобы ей не хотелось отомстить, да только было в словах и глазах этой сумасшедшей седой бестии что-то такое, от чего по спине холодок проходил, и крепла внутри уверенность, что нарушь вдова своё слово — мало ей не покажется…
«Да ну её к лешему! Век бы не видала мразь эту пришлую! Лобзикову рот заткну, сирот пусть забирает, не сдались… Но вот что она сказала про сыновей… Не приведи Господь, кто тоже додумается… Кто же меня продал-то, а? Надо проверить всех, кто-то колокол льет про меня, точно! И отойти от дел на время, взаправду, что ли, в монастырь поехать? В Коломну, в Свято-Троицкую обитель? И слухи поутихнут, и благочестие обрету… Решено! Вот прямо после завтрева и отправлюсь!»